— Ты чего ещё лежишь? — спросила свекровь прямо с порога, направляясь к плите. — Уже седьмой час идёт. Владику к восьми на работу. Овсянку надо сварить. Только обязательно на молоке и масла побольше положи. У него желудок с детства слабенький.
Я попыталась подняться.
Пришлось упереться обеими ладонями в край топчана.
Когда я выпрямилась хотя бы наполовину, поясницу пронзило так резко, что дыхание перехватило.
— Масло лежит в холодильнике. Кастрюли в нижнем шкафчике, — с трудом произнесла я, растирая онемевшее бедро.
Свекровь недовольно поджала губы.
— Вот ещё, барыня нашлась, — проворчала она, с грохотом переставляя мои баночки со специями. — Согнуться ей тяжело. В деревнях женщины с такой спиной коров доят и огороды копают, а ты целый день в аптеке коробочки туда-сюда переставляешь и уже разваливаешься. Владик говорил, зарплата у тебя смешная, зато важности — будто директор.
В этот момент в кухонном проёме появился муж.
Он широко зевнул, почесал заросший подбородок и с усмешкой посмотрел на меня.
— Ну как? Выспалась на новом месте? Может, теперь поняла, что не надо было вчера характер показывать?
— Влад, выйдем в коридор, — сказала я, медленно поднимаясь на дрожащих ногах.
— А чего там говорить? Давай здесь. При матери. У нас от неё секретов нет.
— В коридор, — повторила я, не отводя взгляда.
Влад раздражённо поморщился, однако всё-таки пошёл за мной.
В прихожей стоял тяжёлый запах дорожной пыли, старых сумок и чужой обуви, которую привезла его мать.
Я повернулась к мужу.
— Значит, слушай внимательно. Сегодня после работы ты вызываешь грузовое такси. Все мамины вещи отвозишь либо обратно в деревню, либо снимаешь ей небольшую квартиру где-нибудь поблизости. Деньги у тебя есть. Тебе только на прошлой неделе пришла премия.
Влад сложил руки на груди и уставился на меня.
— Ей шестьдесят два года. Она сорок лет горбатилась на огороде. Родная мать хоть раз в жизни заслуживает поспать на нормальной кровати? Или ты окончательно свихнулась из-за этих квадратных метров?
— Это моя квартира, Влад! Моя!
— Мы три года официально женаты! Всё, что здесь находится, общее! И я не собираюсь отправлять собственную мать по съёмным квартирам, пока здесь имеется отдельная комната с хорошей кроватью.
— Эта комната не свободная! Там живу и сплю я!
— Поспишь на кухне или на диване. Не рассыплешься. И ещё раз начнёшь вякать — твои аптечные банки и коробки с балкона полетят. Понятно? И плед вытряхни. Пыли развела столько, будто здесь годами никто не убирался.
Он развернулся и громко крикнул в сторону кухни:
— Мам! Чай ставь! Сейчас поедим, и я на базу!
Я осталась одна посреди прихожей.
На краю обувницы лежал тот самый коричневый плед.
Его растрёпанная бахрома свисала вниз, будто насмешливо скалилась.
Чужое место для моих вещей
Рабочий день тянулся бесконечно.
К обеду правая нога онемела почти до кончиков пальцев.
Каждый раз, когда приходилось наклоняться за лекарством или отходить от кассы, я цеплялась рукой за край витрины, чтобы не потерять равновесие.
Покупателям я отпускала корвалол, омепразол, бинты, обезболивающие мази и таблетки, а сама старалась не показывать, насколько мне плохо.
Одна пожилая покупательница в тёплом пуховом платке, забирая упаковку кардиомагнила, внимательно посмотрела мне в лицо.
— Девушка, может, вам самой скорую вызвать? Вы белая как стена. И губы какие-то синеватые.
— Спасибо, не надо. Просто продуло немного, — ответила я через силу.
Около половины пятого телефон завибрировал.
Сообщение от Влада.
«Купи по дороге килограмма два свиных рёбер и квашеной капусты. Мама пирог сделает. И хватит дуться. Вечером нормально поговорим».
Я прочла сообщение дважды.
Отвечать не стала.
Просто убрала телефон обратно в карман халата.
Домой я добралась уже после восьми вечера.
Поднимаясь по лестнице на второй этаж, ещё из подъезда услышала громкий смех, доносившийся из нашей квартиры.
В воздухе пахло жареным салом и сигаретным дымом.
Я вставила ключ в замок.
Дверь приоткрылась всего на несколько сантиметров и упёрлась во что-то тяжёлое.
Я надавила плечом.
В прихожей одна на другой стояли три большие картонные коробки, стянутые бельевой верёвкой.
На верхней лежали мои книги по фармакологии и старый семейный альбом в бархатной обложке.
Из неплотно закрытого клапана другой коробки виднелась деревянная рамка.
Я сразу узнала её.
Это был портрет моей покойной бабушки Веры Васильевны.
Той самой женщины, которая когда-то оставила мне эту квартиру.
Я медленно поставила сумку на пол.
— Влад! — позвала я.
Через несколько секунд из кухни появился муж.
В руке у него был большой кусок пирога. Жирные пальцы он машинально вытер прямо о спортивные брюки.
— А, пришла наконец. Рёбра принесла?
Я показала на коробки.
— Это что?
Влад проследил за моим взглядом.