Но не от страха.
Просто я понимала: как только сейчас открою дверь, дороги к прежнему варианту уже не останется.
Я повернула ключ.
В квартире работал шуруповёрт.
Мой письменный стол теперь стоял прямо в коридоре возле вешалки, а на столешнице были сложены пустые картонные коробки.
Дверь маленькой комнаты оставалась открытой.
Детская кроватка была почти полностью собрана и уже стояла возле окна.
Белые бортики.
Матрас.
А сверху Лёша даже успел прикрепить мобиль с маленькими фетровыми животными.
Сам он сидел на корточках возле ножки кровати и затягивал последний винт.
Услышав дверь, поднял голову.
Сначала увидел меня.
Потом маму.
Потом её сумки.
Ещё секунду шуруповёрт продолжал бессмысленно вращаться в его руке.
Наконец Лёша отпустил кнопку.
— Людмила Сергеевна… Здравствуйте, — проговорил он, поднимаясь. — А вы… Таня разве ничего вам не объяснила?
— Здравствуй, Лёша, — спокойно сказала мама. — Всё она мне рассказала. Я приехала на зимовку.
Она сняла обувь, взяла одну сумку и прошла прямо на кухню.
Дверь за ней закрылась.
Почти сразу послышалась вода.
Мама ставила чайник.
Она действительно не собиралась устраивать скандалы.
Она просто приехала к дочери, как приезжала последние четыре зимы.
Лёша несколько секунд молча смотрел на меня.
— Ты что творишь?
— Абсолютно то же самое, что сделал утром ты, — ответила я. — Приняла решение.
— Таня, завтра Ксюша приезжает! Машина на десять утра заказана! Ей нужно освободить квартиру!
— Я знаю. Я с ней сегодня разговаривала.
Он застыл.
— Зачем ты ей звонила?
— Хотела уточнить, на какой срок меня отправляют из собственного дома. И выяснила, что как минимум до весны. А потом, оказывается, «посмотрим». Ещё узнала, что я якобы сама давно мечтала перебраться к маме.
У Лёши сначала покраснела шея.
Потом щёки.
— Я сказал так специально, чтобы она не переживала. Ей сейчас нельзя нервничать. У неё из-за нервов молоко пропадает. Она и так последние недели…
— Конечно, Ксюше нельзя переживать, — перебила я. — А мне, значит, можно отправиться в октябре в неотапливаемый дом, где рабочий файл загружается почти семь часов. Лёш, ты сказал, что хочешь помогать Егорке и вставать к нему по ночам. Отлично. Я даже согласна, что это правильно. Вот и живи рядом с ними. Сними жильё и помогай.
— Да на какие деньги я его сниму?!
— На свои.
Он смотрел на меня так, будто впервые увидел.
— На те деньги, которые ты собирался сэкономить благодаря тому, что я бесплатно освобожу тебе квартиру.
Лёша сделал шаг вперёд.
Не агрессивно.
Скорее растерянно.
Но я слишком хорошо знала этот момент.
Сейчас он всегда начинал давить на то, что у него раньше работало.
На мою уступчивость.
Я уступила, когда он попросил оплатить Ксюше дорогую коляску, потому что «у неё вообще денег нет».
Уступила, когда наши накопления на отпуск ушли на отдельную палату для неё в роддоме.
Каждый раз я думала: ну что поделать, это его дочь, ей трудно.
Он, видимо, запомнил каждую такую ситуацию.
Поэтому теперь сказал фразу, которая, по его расчёту, должна была окончательно заставить меня отступить:
— Если моя дочь с ребёнком не может здесь жить, тогда и я здесь оставаться не буду. Решай.
Он смотрел прямо на меня.
И ждал.
Кажется, он искренне был уверен, что знает, что я сейчас отвечу.
Что я опущу глаза.
Скажу:
«Лёша, ну зачем так сразу?»
И мы снова начнём обсуждать маленькую комнату, мой стол на кухне, маму, Сосновку.
А мама услышит всё это из-за двери и утром молча уедет обратно первой электричкой, лишь бы никого не стеснять.
— Я всё решила ещё в электричке, — сказала я.
Прошла в большую комнату.
Подставила табуретку.
Сняла со шкафа Лёшин чемодан.
После этого достала с нижней полки ту самую спортивную сумку, с которой он много лет назад впервые вошёл в эту квартиру.
Лёша стоял в дверном проёме.
Я начала собирать его одежду.
Рабочие штаны.
Три рубашки, которые совсем недавно гладила.
Несколько футболок.
Бельё.
Носки — брала стопками из ящика.
Потом положила зарядное устройство.
Из ванной принесла электробритву.
С кухни — термос, который Лёша всегда брал на смену.
— Тань, перестань, — произнёс он. — Ну хватит. Ты понимаешь вообще, что делаешь? Ты из-за ребёнка разваливаешь нашу семью.
Я ничего не ответила.
Мне было страшно открывать рот.
Не потому, что хотелось плакать.
Потому что я знала: если начну говорить, то снова примусь что-то объяснять.
А объяснять уже было нечего.
Главное Лёша сам сказал утром:
«Потому что ты бы не согласилась».
То есть он заранее понимал, что я против.
Именно поэтому меня просто поставили перед фактом.
Закрывая чемодан, я спросила:
— Зимние вещи тебе сейчас положить? Или до весны они не понадобятся?
Лёша вздрогнул.
Будто его ударили.
Он сразу понял, о какой коробке идёт речь.
— Положи, — глухо сказал он.
Я принесла его пуховик.
Положила поверх вещей.