— Что ты такое болтаешь?! Ты же больной! Тебе всё померещилось!
Виктор Иванович покачал головой.
— Нет. Я не сошёл с ума. Я просто всю жизнь молчал. Ты сама меня этому научила. Молчать и ни во что не вмешиваться. Двадцать лет я так и делал. Но хватит. Больше молчать не стану.
Он тяжело опустился обратно в кресло.
Закрыл лицо ладонями.
Его плечи содрогались.
Старик плакал без единого звука.
Людмила Петровна вновь повернулась к Насте.
И впервые в её глазах появилась не привычная злость.
Там был страх.
Настоящий, животный, словно у зверя, оказавшегося в ловушке.
— Ты никогда не принадлежала нашей семье! — прошипела она. — Никогда! Ты никто! Обычная женщина, которая делит постель с моим сыном!
Настя некоторое время молчала.
Не отвела глаз и даже не повысила голос.
— В одном ты права. Я для тебя чужая. Только вот и ты здесь вовсе не хозяйка. Тамара, можете войти.
Открылась дверь.
На пороге появилась Тамара Петровна, соседка.
Всё это время она ожидала за дверью.
В руках женщина держала старую картонную коробку, перевязанную выцветшей лентой.
Когда-то лента, вероятно, была яркой, но теперь приобрела грязновато-серый оттенок.
Тамара поставила коробку на стол.
Долго смотрела на Людмилу Петровну.
— Здравствуй, Люда. Двадцать лет не встречались. Всё ждала, когда ты сама придёшь за этими вещами. Не дождалась. Значит, пришлось принести их мне.
Коробку покрывал толстый слой пыли.
Тамара стёрла его рукавом и подняла крышку.
Внутри лежали многочисленные бумаги.
Пожелтевшие документы, старые фотографии, конверты, квитанции, описи имущества.
— Настя, твоя мама понимала, что тяжело больна, — начала Тамара. — Она знала, что самостоятельно воспитывать тебя не сможет. Поэтому постаралась заранее обо всём позаботиться. Оставила тебе деньги, украшения, имущество. Тётя Люба должна была стать твоим опекуном и сохранить наследство. Но не справилась со своей обязанностью. А Люда сделала всё, чтобы окончательно её запутать.
Людмила Петровна вскочила.
— Замолчи немедленно! Ты понятия не имеешь, о чём говоришь!
— Имею, Люда. Я знаю гораздо больше, чем тебе хотелось бы. Двадцать лет держала рот на замке, потому что боялась твоих угроз. Ты обещала разнести по всему садоводству, будто я покрываю сумасшедшую. Угрожала добиться моего исключения из товарищества. Я испугалась. Я уже была немолодой и не хотела неприятностей. Мне стыдно за своё молчание. Но сегодня я расскажу всё.
Она вынула из коробки старый конверт.
Бумага заметно пожелтела.
На лицевой стороне стояло Настино имя. Адрес был написан старательным, почти детским почерком тёти Любы.
— Это письмо оставила твоя мать. Написала примерно за месяц до госпитализации. Просила отдать тебе, когда станешь взрослой. Но тётя Люба этого не сделала. Людмила тоже промолчала. Все предпочли скрыть правду.
Настя осторожно взяла конверт.
Пальцы неожиданно задрожали.
Точно так же, как руки Виктора Ивановича.
Однако вскрывать письмо она не стала.
Потом.
Когда останется одна.
Когда сможет дышать спокойно.
Тамара тем временем достала следующий документ.
Опись драгоценностей.
Серьги с рубинами.
Кольцо с бриллиантом.
Кулон.
Вещи, которые когда-то принадлежали Настиной матери.
— Она мечтала, чтобы однажды ты надевала эти украшения, — продолжила Тамара. — На выпускной, на собственную свадьбу или просто в обычный день. Чтобы у тебя осталось что-нибудь на память о ней.
Людмила Петровна смотрела на бумагу.
И вдруг словно лишилась последних сил.
Плечи безвольно опустились.
Лицо за несколько мгновений заметно постарело.
Казалось, ей уже не шестьдесят четыре, а все восемьдесят.
— Я продала украшения, — призналась она едва слышно. — Продала всё. Я просто хотела, чтобы мы жили нормально. Чтобы у нас тоже что-нибудь было.
Она тяжело сглотнула.
— Я всю жизнь чувствовала себя никем. Понимаешь? Совсем никем. Детство прошло в бараке. Мы жили в нищете. Иногда ели один хлеб без ничего. Одежду донашивали и перешивали по несколько раз. Я хотела, чтобы мои дети никогда такого не испытали. Чтобы Катя и Дмитрий не знали, что значит нуждаться. А когда появились эти деньги… мне показалось, что сама судьба даёт шанс. Мой единственный шанс. Я не считала себя воровкой. Мне казалось, что я спасаю семью.
Настя слушала молча.
Не пыталась перебить.
Она смотрела на женщину, с которой столько лет делила семейные праздники и заботы, словно увидела её впервые.
Перед ней стоял абсолютно чужой человек.
— Нет, — произнесла Настя. — Ты спасала исключительно себя. А меня всё это время уничтожала.
Людмила Петровна горько усмехнулась.
— Да. Уничтожала. Думаешь, я сама этого не понимаю? Я уже двадцать лет нормально не сплю. Каждый раз смотрю на этот дом и вспоминаю твою мать. Мне мерещится, будто она стоит возле забора и смотрит прямо на меня. Я вижу её лицо. Постоянно. Каждый день. Я ненавижу эту дачу! И тебя ненавижу! Потому что ты похожа на неё. Ты её продолжение. Стоит мне взглянуть на тебя, и я вижу собственное преступление!