Сегодня меня наконец выписывают из роддома. Я стою возле больничного окна, машинально поддерживая рукой живот, которого уже нет. Остались послеоперационный шов, изматывающая слабость и два крошечных сына, лежащих в прозрачных медицинских кюветах. Мише и Артёму всего девять дней. Первые трое суток они находились под специальными колпаками, а я лежала в реанимационном отделении, часами разглядывая белый потолок.
В дверях появляется медсестра Олеся и заговорщически мне подмигивает:
— Ирина Сергеевна, за вами уже приехали. Супруг с воздушными шариками, а свекровь… Кажется, с инспекционной проверкой.
— Это ещё что за проверка? — спрашиваю я, стараясь изобразить улыбку.
— Она уже успела поинтересоваться у заведующей, почему вам сделали кесарево сечение, а не позволили родить «как всем нормальным женщинам». Заведующая после такого вопроса до сих пор откашляться не может.
Вниз, в больничный холл, я спускаюсь осторожными маленькими шагами, словно иду по скользкому льду. Возле колонны замечаю Глеба. Высокий, явно растерянный, он держит три голубых воздушных шара, которые постоянно вырываются из рук и тянутся к потолку. Рядом стоит его мать, Тамара Игнатьевна. Ей шестьдесят шесть, в прошлом она работала школьным завучем. Седые волосы уложены в тугую причёску, на плечах пальто мрачно-серого цвета, напоминающего мокрый асфальт.
— Ну слава богу, дождались! — произносит она вместо приветствия. — Мы здесь уже сорок минут торчим. Глеб, держи эти шары нормально, на тебя люди смотрят!
— Мам, я и так нормально держу.
— Да ты ими размахиваешь, будто знамёнами на первомайском шествии! — раздражённо отвечает она и поворачивается ко мне. — Ирочка, что-то ты совсем бледная. Наверное, слишком долго в постели провалялась. Сейчас ведь рожать одно удовольствие: живот разрезали, детей вынули, а женщина потом лежит себе и отдыхает.
Пальцы у меня мгновенно холодеют. Перед глазами возникает лицо анестезиолога, который похлопывал меня по щекам и настойчиво повторял моё имя. Его голос тогда доносился словно из-под толщи воды. А ещё я вспоминаю первые сутки, когда врачи не говорили мне, способен ли Артём дышать самостоятельно.
— Это был вовсе не отдых, Тамара Игнатьевна. Врачам едва удалось спасти нас всех троих.
— Ой, только трагедию из этого не устраивай! — недовольно поджимает она губы. — Я вот Глебушку целые сутки рожала. Никаких ваших наркозов тогда не существовало. Акушерка возле открытой форточки сигарету курила, а я лежала и терпела. И ничего страшного, посмотри, какого сына вырастила!
Глеб густо краснеет и принимается внимательно рассматривать воздушные шары, будто впервые их увидел. Олеся приносит двух малышей, завёрнутых в нарядные конверты. Свекровь склоняется над ними с таким выражением лица, словно проверяет школьную контрольную, полную ошибок.
— Какие-то уж очень маленькие, — выносит она заключение. — И похожи друг на друга, словно две пельмешки. А носы-то в кого? Точно не в нашу породу. У нас в семье у всех носы прямые.
— Мама, им ведь только девять дней, — тихо возражает Глеб.
— Глебушка, мне и одного взгляда достаточно! У меня глаз опытный. Я тридцать лет в школе отработала, по детскому лицу сразу могу определить, что за семья.
Олеся встречается со мной взглядом поверх детских конвертов. В её глазах столько сочувствия, что мне становится ещё тяжелее. Я осторожно забираю Мишу, а Глеб неуклюже принимает на руки Тёму. В этот момент воздушные шары окончательно выскальзывают из его пальцев и поднимаются к потолку. Тамара Игнатьевна тут же объявляет случившееся дурным предзнаменованием.
Оказавшись дома, я довольно быстро осознаю, что воспитываю не двух детей, а фактически троих. Глеб возвращается из проектного бюро около семи вечера, ужинает, устраивается за компьютером и до самой полуночи строит виртуальные города в любимой стратегической игре. А я каждую ночь по очереди укачиваю сыновей и пересчитываю минуты сна так же бережно, как последние деньги перед зарплатой.
Спустя три недели к нам наведывается Тамара Игнатьевна. В качестве гостинцев приносит торт «Прага», половину которого впоследствии съедает сама, и две совершенно одинаковые погремушки из магазина «Фикс Прайс».
— Артём, Миша, встречайте бабушку! — громко объявляет она прямо с порога своим привычным командным голосом, которым наверняка когда-то вызывала учеников к доске. — Так, а это что за безобразие? Почему у вас бутылочки в прихожей стоят? Ирина, это же полнейшая антисанитария!
— Бутылочки уже простерилизованы. Они просто высыхают на свежем чистом полотенце.
— Полотенца для младенцев обязательно нужно проглаживать с обеих сторон. Ты вообще их гладишь?
— Тамара Игнатьевна, я за сутки иногда всего три часа сплю.
— В твоём возрасте мне и двух часов хватало, а полы я через день намывала! — Она подходит к детским кроваткам и долго придирчиво разглядывает внуков. — Ну, сейчас хоть на детей стали похожи. Хотя левый какой-то совсем слабенький. Ты уверена, что они у тебя не голодные?