Я предпочитаю промолчать, потому что прекрасно понимаю: стоит мне сейчас заговорить, и вместо слов вырвется крик. Глеб также хранит молчание, продолжая щёлкать компьютерной мышкой в соседней комнате. Более того, мне кажется, будто он специально прибавил громкость игры, чтобы не слышать нашего разговора.
Через месяц свекровь снова появляется на пороге. На этот раз даже без торта. Я нахожусь в ванной, пытаюсь отстирать детские комбинезончики от следов срыгнутого молока. Тамара Игнатьевна проходит мимо меня, не удостоив взглядом, словно рядом стоит не человек, а обычная стиральная машинка.
— Глеб, выйди ко мне. Разговор есть. И без посторонних ушей.
— Мам, ну Ира ведь не посторонняя…
— Я кому сказала? Живо на кухню!
Кухонная дверь закрывается не до конца. Я вовсе не собираюсь подслушивать: просто несу корзину со свежевыстиранным бельём к балкону. Но голос бывшего завуча настолько громкий, что прекрасно проходит даже сквозь стены.
— …уже полгода дома сидит, ни копейки в семейный бюджет не приносит…
— …а я ведь тебе Леночку Сафонову предлагала! У неё отец в городской администрации работает…
— …ты вообще уверен, что эти мальчики от тебя? На носы посмотри, Глеб, на носы!
Корзина мгновенно выскальзывает из ослабевших рук. Одна розовая прищепка откатывается под батарею. Я долго неподвижно смотрю на неё, совершенно не находя сил даже наклониться.
Минут через двадцать свекровь покидает квартиру, небрежно бросив в пустоту прихожей короткое «пока».
Вечером моё терпение окончательно заканчивается.
— Глеб, ты ведь слышал, что твоя мать говорила о носах мальчиков? Ты хоть понимаешь, что она этим пытается сказать?
— Ир, ну мама уже немолодая. У неё своеобразный характер, такая манера разговаривать.
— Манера разговаривать?! Она открытым текстом ставит под сомнение твоё отцовство! А ты сидишь перед ней и согласно головой киваешь!
— Ничего я не киваю! — Он резко поднимается, едва не опрокинув стул. — Я с утра до позднего вечера вкалываю в бюро! На мне ипотека, между прочим! А мама просто волнуется за нас! Пытается поделиться своим опытом!
— Она тебе не опытом делится, а отраву подмешивает в чашку с ромашковым чаем! — Из спальни доносится плач Миши, и я невольно перехожу на шёпот. — Мы для неё не родные люди, Глеб. Мы какая-то досадная ошибка, случайно попавшая в твоё личное дело.
— Только не начинай опять.
— Знаешь, похоже, я как раз собираюсь закончить.
Следующие десять дней я пытаюсь держаться. Глеб по-прежнему рано уходит на работу и поздно возвращается, ужинает почти не разговаривая. Телефон теперь неизменно оставляет подальше от меня. Однажды ночью замечаю, как на экране высвечивается сообщение от контакта «Мама»: «Ты обдумал наш разговор?»
В субботу с самого утра я усаживаюсь за кухонный стол напротив мужа. Дети мирно спят, на плите медленно остывает овсяная каша. За окном стоит сырой, унылый ярославский март с мокрым снегом и серым небом.
— Глеб, я решила подать на развод.
Я внутренне готовлюсь к чему угодно: к скандалу, возмущению, просьбам передумать. Но он лишь неторопливо опускает ложку на стол. Лицо моментально становится белым, почти такого же цвета, как тарелка перед ним.
— Ясно, — произносит он после паузы. — Ну хорошо.
Затем поднимается и скрывается в комнате.
Я остаюсь сидеть на кухне и слушаю мерное тиканье часов, висящих над холодильником. Примерно через двадцать минут в соседней комнате раздаётся телефонный звонок. До меня доносится негромкий, удивительно покорный голос мужа:
— Да, мам. Да, сказала. Нет, слёз не было. Хорошо. Я понял. Да, прямо сейчас.
Когда он вновь появляется на кухне, мне кажется, что передо мной совершенно незнакомый человек. Такой вид бывает у людей, которым только что продиктовали готовую речь и приказали её повторить.
— Начинай собирать вещи. Сегодня же поедешь к своей матери.
— Прямо сегодня? — Я медленно встаю со стула. — Глеб, на улице мокрый снег с дождём. Детям всего три месяца!
— В автомобиле они не намокнут. Я закажу вам такси.
— Это ведь твои собственные дети! Ты действительно выставляешь нас на улицу?
— Прекрати устраивать представление. Квартира записана на моё имя, ипотечные платежи вношу я. Алименты, разумеется, платить стану. Но жить под одной крышей больше не будем. Ты сама захотела развода.
— Нет, Глеб. Так захотела твоя любимая мамочка, — тихо отвечаю я. — Ты даже не заметил, что сейчас слово в слово повторил всё, чему она тебя научила.
В ответ он не произносит ни звука. Просто включает телевизор, опускается в кресло и начинает смотреть футбольный матч.
А я мечусь по квартире, лихорадочно складывая в спортивную сумку подгузники, молочные смеси, бутылочки, необходимые документы и две собственные пижамы. Пальцы так сильно дрожат, что упаковка влажных детских салфеток трижды падает на пол.
Глеб даже не пытается подняться. Не помогает собрать сумки, не подходит, чтобы одеть мальчиков в тёплые комбинезоны. Лишь когда я оказываюсь у входной двери с двумя автолюльками, по одной в каждой руке, он небрежно бросает, не оборачиваясь: