Приехал на первое свидание с женщиной пятидесяти лет и почти сразу понял: на фотографии в анкете была не она. Но уйти домой мне захотелось уже совсем по другой причине. Женщина с того снимка в тот вечер так и не появилась. Точнее, сначала я был уверен именно в этом.
Кафе оказалось маленьким — всего шесть столиков, и все будто специально были заняты наполовину: за одним сидел мужчина с ноутбуком, за другим пара делила один чайник на двоих, возле окна женщина в вязаном берете неторопливо ела пирог и смотрела в темноту за стеклом так, словно ждала, что оттуда кто-то выйдет. Свет в зале был тёплый, желтоватый, густой — такой, от которого лица людей кажутся чуть чужими. Я даже подумал, что, возможно, приехал не туда. Достал телефон, снова открыл переписку, потом адрес, потом опять сообщения — будто от этого столики могли поменяться местами.
И именно в этот момент ко мне уверенно направилась женщина в светло-бежевом пальто. Она поставила на соседний стул большую сумку, от которой пахло мятными леденцами и дорогим парфюмом, сняла перчатку, одёрнула рукав и произнесла:
— Сергей? Добрый вечер.
— Добрый… А Лора?
Она посмотрела на меня спокойно, без малейшего смущения. Даже с какой-то усталой насмешкой.
— Это я.
И вот тогда я окончательно понял: женщина с фотографии не задерживается. Её просто нет в этом кафе. А может, и вообще нигде нет. На снимке была другая — светлая, мягкая, с милой ямочкой на щеке. Такая, про которую невольно думаешь: ангел, а не женщина. А передо мной стоял совсем иной человек — сухощавая, подтянутая, с резкими чертами лица и выражением человека, который привык не просить, а распоряжаться.
Наверное, уже в тот момент я мог просто развернуться и уйти. Я даже машинально нащупал в кармане ключи от машины. Но она словно прочитала это по моему лицу и сказала:
— Да сядьте вы уже, не дёргайтесь. Сейчас объясню.
Я сел. Даже не потому, что поверил, а скорее от растерянности. Когда человек говорит так уверенно, будто вы встретились не на свидании, а в очереди к чиновнику, мозг сначала зависает, а возмущение приходит чуть позже. Она сняла пальто, аккуратно повесила его на спинку стула и сказала:
— Фотография не моя. Я не хотела показываться на этом сайте.
— То есть как не хотели?
— В прямом смысле. Я в городе человек заметный. Не знаменитость, конечно, но меня знают. У меня аптека в центре, я состою в районном женсовете, меня здесь каждая вторая знакомая собака в лицо узнает. Мне только не хватало, чтобы кто-нибудь увидел мою анкету, сделал скрин и разнёс по знакомым. У нас город маленький: если человек утром чихнул, к вечеру все уже знают, какие капли он купил.
Она сказала это так спокойно, будто объясняла что-то совершенно логичное. И самое неприятное — в первую секунду я даже почти понял её.
— И поэтому вы решили поставить чужую фотографию? — спросил я.
— Ну а что? Нормальная фотография приятной женщины. Вам же она понравилась?
— Ну да, конечно…
— Сергей, только не начинайте. Я же приехала. Значит, настроена была серьёзно.
В этот момент к нам подошла официантка. Совсем молоденькая, хвост собран набок, на фартуке тёмное пятно от кофе. Было видно, что смена у неё тянется давно: улыбка есть, а сил в ней почти не осталось.
— Добрый вечер. Что будете заказывать?
— Капучино. И салат с креветками, — сразу сказала женщина. Потом повернулась ко мне: — А вы?
— Американо, — ответил я. И зачем-то добавил: — И воду.
Я хотел сказать что-нибудь язвительное. Но не сказал. В такие моменты я сам себе напоминаю человека, который долго ищет острый ответ, а находит его уже дома, когда снял ботинки.
— И эклер, — добавила она официантке. — Только если свежий. Не вчерашний, как у вас иногда бывает.
Девушка кивнула так, словно выслушивать замечания про вчерашние эклеры от чужих людей тоже входило в её должностные обязанности. Я проводил её взглядом и уже тогда почувствовал внутри неприятный знакомый отклик. Моя мать всю жизнь простояла за прилавком. И всегда говорила: если человек грубит тем, кто на работе вынужден терпеть, это не «характер». Это гниль внутри.
Но я всё ещё сидел.
Наверное, потому что хотел дать ей шанс. Или себе. После развода я полтора года жил в таком плотном, вязком одиночестве, что уже сам не всегда понимал, где нормальное терпение, а где обычный самообман. Утром работа, вечером магазин, дома телевизор говорит сам с собой, чайник щёлкает, остывая, в раковине стоит кружка с отколотой ручкой, которую давно собираешься выбросить, но почему-то жалко. На ужин то яичница, то гречка, то котлеты третий день подряд. По субботам звонит дочь.
— Пап, как ты там?
И что ей ответить? Что я научился покупать половину батона, потому что целый успевает засохнуть? Что иногда ловлю себя на том, что разговариваю вслух с чайником: «Ну давай уже»? Скажешь — начнёт волноваться. Не скажешь — вроде как соврёшь.
— Вы всегда такой молчаливый? — спросила она, когда официантка отошла.
— Думаю.
— И что же вы надумали?
— Что можно было хотя бы предупредить.