Но теперь у Антонины на коленях стояла тёплая переноска, внутри которой сидело живое существо.
И отчего-то даже привычный город стал казаться ей немного другим.
Примерно через неделю в дверь Антонины постучал сам Борис Палыч.
Он стоял на площадке — массивный, грузный, в клетчатой рубашке, спрятав обе ладони в карманы брюк.
— Антонина Сергеевна.
— Борис Палыч.
Мужчина откашлялся так, словно собирался сделать важное официальное заявление.
— Тут мне рассказали, что вы рыжего этого подобрали.
— Да. Забрала домой.
Борис Палыч какое-то время молчал.
Его пальцы двигались в карманах, и ткань брюк то и дело натягивалась.
— Я вот что сказать хотел. Вы только не подумайте, что я животных терпеть не могу. Ничего подобного. Я просто против бардака. Когда шерсть на лестнице, следы, запах стоит. Понимаете?
— Понимаю.
— А дома хоть льва держите, хоть тигра. Это уже ваше дело. Пока всё чисто, я никуда жаловаться не собираюсь. Только если станете выпускать его одного в подъезд или по двору бегать, тогда уж, сами понимаете…
Антонина кивнула.
— За порядком прослежу.
— Вот и хорошо.
Борис Палыч повернулся и начал спускаться вниз.
На третьей ступеньке вдруг замер.
И, не оборачиваясь, произнёс:
— Ко мне, между прочим, на балкон голуби прилетают. Жена постоянно ругается. Говорит, от них одна грязь да зараза. А я всё равно хлеб крошу. Им ведь зимой тоже несладко.
Сказав это, Борис Палыч пошёл дальше.
Его тяжёлые шаги долго отдавались эхом в лестничном пролёте.
Антонина закрыла дверь.
Повернулась.
Рыжий сидел на кухонном подоконнике и внимательно глядел во двор.
Хвост ровно свисал вниз, а самый кончик едва заметно двигался.
— Значит, вот как, — сказала Антонина. — Оказывается, голубей кормит.
Кот повернул голову.
Несколько секунд посмотрел на неё.
А затем снова перевёл взгляд за окно.
В этот момент из подъезда как раз вышел Борис Палыч.
Он посмотрел вверх, в сторону карниза, и бросил на снег горсть хлебных крошек.
С крыши тут же сорвались голуби.
Антонина тихо усмехнулась.
Осваиваться в новой жизни рыжий не спешил.
Первые несколько дней он почти всё время находился либо на кухне, либо под диваном.
Ел жадно, торопливо, но постоянно настораживался.
Сделает несколько быстрых глотков — и тут же поднимет голову.
Осмотрится.
Словно ожидает, что сейчас кто-нибудь заберёт миску или еда внезапно исчезнет.
Антонина всегда ставила блюдце на одно место — возле кухонного стола.
Чтобы привык.
Чтобы понял: здесь кормят каждый день.
И никто ничего у него не отберёт.
На второй неделе кот стал чаще выходить в комнату.
Особенно полюбил место возле батареи.
К этому моменту отопление наконец заработало нормально. Видимо, где-то всё-таки нашли неисправность и починили.
Трубы иногда тихо потрескивали от жара.
Рыжий прижимался к батарее боком, вытягивал передние лапы и блаженно закрывал глаза.
Вскоре Антонина заметила за собой необычную перемену.
Она почти перестала говорить сама с собой.
Раньше могла вслух спросить:
— Ну куда опять очки дела?
А потом сама же ответить:
— На кухне, конечно. Где же ещё?
Теперь же рядом был тот, кому можно было сказать:
— И чего ты тут растянулся? Дай пройти, мне занавески закрыть надо.
Кот, разумеется, ничего не отвечал.
Но всё равно это был разговор.
На третьей неделе рыжий впервые пришёл к Антонине ночью.
Она проснулась от непривычной тяжести возле ног.
В первое мгновение испугалась и хотела резко пошевелиться, но тут услышала тихое шуршание.
Это был кот.
Он забрался на кровать.
Несколько раз потоптался по одеялу, повернулся туда-сюда, будто устраивая себе удобное место.
А затем лёг возле ног Антонины.
И вдруг замурлыкал.
Мурчание оказалось низким, глубоким и ровным.
Оно напоминало гул далёкого ночного поезда, проходящего где-то за домами.
Антонина лежала неподвижно.
Слушала.
И неожиданно вспомнила Геннадия.
Он тоже во сне издавал особенный звук.
Не храпел по-настоящему.
Просто слегка посвистывал при выдохе, особенно когда засыпал на спине.
Раньше Антонина толкала его локтем.
— Ген, повернись на бок.
И муж послушно переворачивался, даже толком не проснувшись.
Когда-то этот тихий свист её раздражал.
Потом Геннадия не стало.
И Антонина очень долго не могла привыкнуть к тому, насколько тихими оказались ночи.
Теперь в ногах мурлыкал рыжий кот.
Совершенно иной звук.
Совсем не похожий на дыхание Геннадия.
Но отчего-то именно от него внутри становилось теплее.
Антонина лежала, не закрывая глаз, и пыталась понять, что происходит где-то глубоко под рёбрами.
Там, где вот уже два года почти ничего по-настоящему не болело, но и не радовало.
В феврале неожиданно пришла оттепель.
С крыш закапала вода.
Сосульки медленно таяли.
На тротуарах появился грязновато-рыжий песок, которым дворник всю зиму щедро посыпал дорожки.
Во дворе оживились воробьи.