Бывает ведь такое: сделаешь что-то от чистого сердца, по-доброму, а в ответ получишь такое, что потом стоишь и не понимаешь — то ли обидеться, то ли рассмеяться от абсурдности ситуации.
С Николаем Петровичем мы живём на одной лестничной площадке уже около пятнадцати лет. Всегда были нормальными соседями: здоровались, перекидывались парой слов, иногда обсуждали коммунальные платежи, жаловались на управляющую компанию или на очередные странности в подъезде.
Примерно год назад он потерял жену. Переживал тяжело, прямо на глазах осунулся, посерел, стал каким-то пустым. Весь подъезд тогда ему сочувствовал. Я тоже старалась поддержать его по-соседски: то баночку борща занесу, то просто остановлюсь на площадке, поговорю, выслушаю. Но пару месяцев назад Николая Петровича словно кто-то подменил. Видимо, какой-то возрастной кризис настиг его с опозданием, зато сразу с удвоенной силой. Началось всё с того, что он сбрил свои привычные солидные усы, которые, кажется, носил ещё с советских времён.
Потом куда-то исчезли его старые вельветовые пиджаки, удобные туфли и спокойные рубашки. Вместо этого сосед стал появляться в обтягивающих джинсах, ярких кроссовках кислотного цвета и толстовках с какими-то непонятными английскими фразами.
Да и ладно бы только одежда. Каждый имеет право выглядеть так, как ему хочется. Но вместе с гардеробом изменилось и поведение. Он вдруг перестал отзываться на отчество и просил звать его просто Николаем. Потом взял в кредит огромный чёрный внедорожник, хотя до работы ему было всего несколько остановок на трамвае. А ещё начал включать музыку так громко, что у меня на кухне звенела посуда в шкафу.
В ту субботу я решила заняться выпечкой. Сделала пироги с капустой и яблоками по старому бабушкиному рецепту. Запах стоял на весь этаж — тёплый, домашний, такой уютный, что сразу вспоминалось детство. Посмотрела я на целую гору румяных пирожков и подумала: почему бы не угостить соседа? Всё-таки живёт один, кто ему ещё домашней выпечки принесёт?
Взяла красивую тарелку, выбрала самые удачные пироги, накрыла их салфеткой и позвонила в соседнюю дверь.
Открывает мне Петрович. Вернее, как он теперь предпочитал, Николай. Наряженный, надушенный каким-то резким парфюмом так сильно, что у меня даже глаза защипало. Он окинул меня взглядом с головы до ног, затем посмотрел на тарелку, и лицо его растянулось в такой самодовольной ухмылке, что я на секунду даже растерялась.
— Зинаида, — произнёс он голосом уставшего светского льва, — вы, конечно, женщина неплохая, но давайте сразу всё проясним. Я прекрасно понимаю, к чему это всё. Мужчина я ещё видный, свободный, при деньгах. Но вы напрасно стараетесь с этими пирогами, борщами и прочими домашними знаками внимания. Ровесницы мне не интересны, я ещё ого-го! Мне нужна вдохновляющая женщина, молодая энергия, понимаете? А ваши углеводы мне сейчас вообще ни к чему, я на кето-питании.
Я так и застыла с тарелкой в руках. Мне пятьдесят восемь, я давно и счастливо замужем, мой муж в тот момент вообще был на рыбалке, у меня двое внуков. И в мыслях у меня не было строить глазки этому престарелому ловеласу. А он, видимо, вообразил, что я решила покорить его сердце через желудок.
— Знаете что, Николай Петрович, — сказала я сквозь зубы, чувствуя, как от возмущения горят щёки. — Питайтесь своим кето. А пироги я лучше дворовым псам отдам. От них благодарности будет больше.
Я развернулась, вернулась к себе и с силой закрыла дверь. Было не просто неприятно — было по-настоящему обидно. С тех пор мы почти не разговаривали. Если встречались у лифта, я молча отворачивалась.
А Николай Петрович тем временем продолжал изображать из себя молодого. Скоро я стала замечать, что к нему начали приходить девушки. Именно девушки — лет по двадцать пять, не больше. Они смеялись на лестничной площадке, курили электронные сигареты с приторным клубничным запахом и громко хлопали дверцей его машины.
Сосед ходил важный, расправив плечи, будто снова стал юношей. Хотя со стороны было видно: эти самые «молодые энергии» вытягивают из него последние силы. Под глазами у него появились тёмные круги, лицо осунулось, а походка стала тяжёлой и немного шаркающей.
Финал этой комедии случился в конце ноября. Выпал первый снег, ударил небольшой мороз. Я возвращалась вечером из магазина с двумя тяжёлыми пакетами. Зашла в подъезд, нажала кнопку лифта. И вдруг услышала сверху, с пролёта между первым и вторым этажом, странный звук — то ли стон, то ли жалобное поскуливание.
Поднялась по ступенькам и увидела настоящую картину маслом. На площадке, скрючившись в неудобной позе, сидел наш «ещё ого-го» Николай Петрович. Лицо у него было серым, лоб покрыт потом. Одной рукой он держался за поясницу, другой вцепился в перила.
А рядом стояла его очередная «муза» — длинноволосая блондинка в коротенькой куртке и с такими губами, что они, казалось, еле помещались на лице. Стояла, недовольно морщилась и раздражённо тыкала длинным наращённым ногтем в экран телефона.