— Вера, достань мой чемодан, — сказал Григорий, бросив связку ключей на кухонный стол. — Я пришёл не ночевать. Я ухожу.
— Чемодан стоит в шкафу, сам возьмёшь, — спокойно ответила я и отодвинула чашку подальше от его руки. — А ключи зачем бросаешь так, будто они уже тебе не нужны?
— Скоро и правда будут не нужны, — усмехнулся он, скользнув взглядом по моему телефону. — Между нами всё решено. Я ухожу к Марине, а ты пока поживёшь у Ольги.
— У Ольги своя семья и своё жильё, — сказала я. — А эта квартира моя.
— Пока ты в это веришь, — Григорий опустился на стул напротив и постучал пальцами по столешнице. — Мне шестьдесят шесть, тебе шестьдесят три. Мы не дети, можем разойтись спокойно, без спектаклей.
Я посмотрела на его руки, на связку ключей, на пакет у входа и на старую сахарницу возле стены. Он уходил не просто от меня. Он собирался уйти так, будто мой дом тоже лежал у него в кармане.
— Без спектаклей — это когда ты собираешь свои вещи и уходишь, — ответила я. — А не распределяешь, где теперь должна жить я.
— Не начинай умничать, — поморщился Григорий. — Я предлагаю нормальный вариант: ты временно переберёшься к Ольге, я тут наведу порядок, потом продадим квартиру.
— Что именно продадим? — спросила я. — Моё жильё?
— Наше жильё, — сказал он и потянул ключи к себе. — Я здесь прожил много лет. Ремонт делал, полки прибивал, шкаф покупал.
— Шкаф ты купил за восемнадцать тысяч рублей, — напомнила я. — И потом вспоминал его так часто, будто построил этот дом с нуля.
— Значит, я вкладывался, — оживился он. — И нечего теперь делать вид, будто я тут случайный человек.
— Случайный человек заходит с улицы, — сказала я. — А ты хочешь уйти к другой женщине, но оставить за собой мой адрес.
Григорий нахмурился и поправил воротник рубашки. Я прекрасно знала это выражение лица. Сейчас он начнёт говорить медленно и наставительно, словно объясняет ребёнку, почему у него забирают любимую игрушку.
— Вера, хватит красивых слов, — произнёс он. — Я же не собираюсь выставлять тебя на лестничную клетку. Просто так всем будет проще.
— Всем — это тебе и Марине? — спросила я. — Или мне тоже должно стать удобно от того, что я соберу халат и поеду к дочери?
— Ольга тебе не чужая, — сказал он. — Дочь должна помочь матери.
— Дочь не обязана принимать мать только потому, что отец решил привести в её квартиру другую женщину, — ответила я. — Подбирай слова аккуратнее.
Он резко выдохнул и достал из пакета сложенный лист бумаги. Развернул его, разгладил ладонью, положил рядом с ключами и повернул ко мне.
— Я набросал порядок действий, — сказал он. — Ты переезжаешь к Ольге, я остаюсь здесь, потом продаём квартиру и делим деньги.
— И какую сумму ты себе уже назначил? — спросила я. — Раз уж всё расписал без меня.
— Мне положена компенсация, — Григорий выпрямился. — Триста тысяч рублей сразу. А дальше посмотрим, что будет после продажи.
— Сразу за что? — спросила я. — За торжественное объявление ухода?
— За мою часть этой жизни, — ответил он. — Не надо изображать, будто ты одна всё тащила.
— Я ничего не изображаю, — сказала я. — Я просто помню, что эта квартира досталась мне от родителей.
— Опять родители, — передразнил он и ткнул пальцем в лист. — Мы жили здесь вместе. Значит, это семейное имущество.
— Жить вместе и владеть вместе — разные вещи, — ответила я. — Особенно когда один из супругов уже собрался жить с Мариной.
Григорий глянул на дверь, будто боялся, что разговор слышат соседи. Потом снова наклонился ко мне и понизил голос.
— Марину сюда не приплетай, — сказал он. — Она порядочная женщина и в наши семейные дела не вмешивается.
— Зато ты уже завтра хотел привести её сюда, — сказала я. — Значит, этот разговор касается и её.
— Я не собирался приводить её прямо завтра, — быстро возразил он. — Я сказал так, чтобы ты поняла серьёзность ситуации.
— То есть пугал меня именем другой женщины? — спросила я. — Очень зрелый способ расстаться.
— Ты всё выворачиваешь, — Григорий снова постучал по своему листу. — Я предлагаю разойтись по-человечески, а ты вцепилась в стены.
— Я вцепилась не в стены, — ответила я. — Я удерживаю дверь, которую ты решил открыть без моего разрешения.
Он усмехнулся, но тревога уже появилась в его глазах. Похоже, только теперь он заметил, что я не плачу, не умоляю и не прошу его одуматься.
— Ты какая-то слишком спокойная, — сказал он. — Обычно уже звонила бы Ольге и жаловалась.
— Ольга всё знает, — ответила я. — Только жаловаться мне не пришлось.
— Что значит знает? — он резко поднял голову. — Что ты ей наговорила?
— То, что услышала сама, — сказала я. — Месяц назад ты говорил Марине по телефону, что Веру отправишь к дочери, а с квартирой потом разберёшься.
Григорий побледнел не сразу. Сначала фыркнул, потом посмотрел на пакет, потом снова на меня.
— Ты подслушивала? — спросил он. — До чего же ты дошла.
— Я несла чай из кухни, — ответила я. — А ты стоял в прихожей и говорил так громко, что тебя слышала бы вся площадка.