— Да, не понимаю, — тихо произнесла она. — Моей мамы уже три года нет. Мне в три часа ночи вообще некому позвонить, даже если просто захочется услышать голос. И знаешь, что я тебе скажу? Твоя мама звонит тебе по три раза в неделю. Она жива, разговаривает с тобой, сердится, обижается. Это не одиночество, Стас. Это роскошь, которой ты просто не замечаешь.
Он резко обернулся. Лицо у него было такое, будто его ударили — не больно, но совершенно неожиданно.
— У неё есть квартира, — продолжила Елена. — Есть имущество, которое можно продать или сдавать, если она хочет перебраться сюда. Но продавать она не хочет. Она хочет, чтобы квартиру купил ты. На наши деньги. А её собственная пусть «стоит». Ты слышал это не хуже меня.
Он ничего не сказал. Только снова опустился на табурет и закрыл лицо ладонями.
Тамара Константиновна позвонила около половины одиннадцатого. На этот раз Стас ответил прямо на кухне и дверь не закрыл. Может быть, не успел. А может, понял, что теперь это уже бессмысленно.
— Ну что, сыночек? Ты всё сделал?
— Мам, тут такое дело…
— Какое ещё дело? Стасик, я всю ночь глаз не сомкнула, давление поднялось, уже две таблетки выпила. Ты же обещал.
— Я знаю, мам, но…
— Что «но»? С тобой мать разговаривает. Мать! Или теперь жена для тебя важнее родной матери? Ты только скажи прямо, я всё пойму, я уже привыкла всегда быть на последнем месте…
Елена вышла из комнаты и остановилась в кухонном проёме. Стас поднял взгляд — и что-то в его лице изменилось. Это был не страх. Скорее облегчение, будто человек долго тащил тяжёлый груз и наконец позволил себе поставить его на землю.
— Мам, подожди.
Он протянул телефон Елене. Она этого не ожидала. Но трубку взяла.
— Тамара Константиновна, добрый день.
На другом конце резко замолчали. Короткая пауза — и голос свекрови моментально стал мягким, почти ласковым.
— Леночка! Ой, я даже не знала, что ты рядом. Ты извини, что так рано вас тревожим, просто у меня тут такая ситуация…
— Я в курсе, — ровно ответила Елена. — Я этой ночью тоже почти не спала.
Пауза заметно растянулась.
— Тамара Константиновна, я прекрасно понимаю, что вам хочется жить поближе к сыну. Это естественно. Но купить вам квартиру мы не можем. Эти деньги предназначены для жилья нашей семьи. Мы собирали их три года.
— Да я ведь не навсегда прошу! Потом верну, когда всё устроится…
— Вы сказали Стасу, что свою квартиру продавать не собираетесь. Пусть, мол, остаётся.
Снова тишина. Но теперь совсем другая — та, которая возникает, когда человека неожиданно поймали на слове.
— Ну я ведь ещё не знаю, как всё получится…
— Вот и мы не знаем, — Елена говорила спокойно, почти доброжелательно. — Поэтому предлагаю другой вариант. Вы продаёте или сдаёте свою квартиру, а мы помогаем вам подобрать жильё здесь в пределах вашего бюджета. Вместе посмотрим объявления, съездим на просмотры. Я даже с документами смогу помочь, у меня на работе есть люди, которые хорошо разбираются в таких вопросах.
— Это нечестно! — ласковая интонация моментально исчезла. — Я что, должна последнее своё продать?! Стасик, ты вообще слышишь, что она мне говорит?!
Стас стоял возле окна.
— Слышу, мам.
— И что?! Ты позволяешь своей жене так разговаривать с матерью?
Он помолчал.
— Мам, она права.
В трубке воцарилась абсолютная тишина. Елена почти физически ощущала, как на другом конце Тамара Константиновна перестраивается и готовит новую атаку.
— Значит, вот как. Жена тебе теперь дороже матери. Я на тебя всю жизнь положила, всё ради тебя делала…
— Мам, не надо.
— Не надо?! Да я ночами не сплю, сердце болит, а ты мне говоришь — не надо?!
Стас забрал у Елены телефон.
— Мам, я вечером перезвоню.
И завершил вызов.
Тамара Константиновна молчала три дня.
Само по себе это уже было событием — свекровь практически никогда не выдерживала дольше суток. Обычно после любой ссоры она звонила уже следующим утром, как будто ничего не произошло, и рассказывала очередную историю о давлении или соседях. А тут — полная тишина.
Стас места себе не находил. Брал телефон, смотрел на экран, снова откладывал. По вечерам мыл посуду гораздо дольше, чем требовалось, и почти не разговаривал.
Елена наблюдала за ним и постепенно поняла, как именно всё устроено. Тамара Константиновна давила вовсе не криком. Крик был лишь внешней формой. По-настоящему она воздействовала молчанием, потому что для Стаса молчание матери было страшнее любого скандала. Она это прекрасно понимала. И он понимал, что она понимает.
На четвёртый день он сдался. Позвонил сам. Елена сидела в комнате и сводила ведомость за июль. Через стену доносились отдельные фразы:
— Мам, ну как ты там?.. Я переживаю… Мам, ну не молчи ты так…
Потом наступила долгая пауза. Затем снова голос Стаса, уже тише:
— Я понимаю… Понимаю, мам… Но я не могу.
Елена снова посмотрела на цифры.
В субботу они отправились на рынок. Самая обычная августовская суббота: огромные горы арбузов, женщины с вёдрами слив, длинная очередь за домашним творогом. Стас нёс пакеты и почти до самой маршрутки молчал.
