Захар даже не смутился.
— Временные сложности, дядь Вить. Бизнес — он такой. Сегодня провал, завтра подъём. Фил подтвердит.
Он хлопнул моего мужа по плечу. Филипп кивнул и тут же отвёл взгляд.
Я застыла возле стола. Месяц назад Филипп перевёл Захару сто тысяч рублей через систему быстрых платежей. «Брату на раскрутку», — объяснил он тогда. Только деньги были с моего счёта ИП. Я перевела их Филиппу, чтобы оплатить коммуналку за нашу квартиру.
Я положила полотенца перед тётей Тоней.
— Ой, Миленочка, — Тоня тут же схватила меня за руку. — Ты чего такая бледная? Всё работаешь? Бизнесвумен наша.
В слове «бизнесвумен» было столько снисходительности, будто я торговала пирожками у вокзала.
— Работаю, тётя Тоня, — спокойно сказала я и аккуратно высвободила руку.
— Вот Захар тоже говорит, что ты совсем в своих деньгах закопалась, — вмешалась Вера Игнатьевна, вынося большое блюдо с огурцами. — Семью почти не видишь. Раз в месяц приедешь, продукты привезёшь, как милостыню, и опять в телефон. А душой с нами побыть не хочешь.
Я замерла. Внутри стало холодно, но удивительно спокойно.
— Вера Игнатьевна, я продукты не бросаю как милостыню. Я их покупаю. На свои деньги, — ровно произнесла я.
Свекровь поджала губы. Захар громко стукнул стопкой по столу.
— Милен, ну вот опять начинается, — поморщился он. — Ты почему всегда всё к деньгам сводишь? Мы тебе про тепло, про отношения, про семью, а ты нам про чеки. Ведёшь себя так, будто наши традиции тебе поперёк горла.
Я посмотрела на Филиппа. Мой муж внимательно изучал узор на клеёнке.
— Да, Захар. Поперёк, — сказала я тихо.
За столом стало заметно тише.
Захар откинулся на спинку пластикового стула и посмотрел на меня с выражением, в котором смешались обида и полная уверенность в собственной правоте.
— Я старший брат, — вдруг сказал он почти спокойно. — Когда отец умер, Филу было десять. Я с тех пор за главного. Я должен всех держать вместе, собирать, помогать. Но у меня бизнес рухнул. А у тебя всё пошло вверх. И ты теперь приезжаешь сюда и смотришь на нас как на бедную родню. Я хочу хотя бы здесь, в доме матери, чувствовать себя хозяином. Ты это понимаешь или нет?
Это была правда. Не красивая, не честная до конца, но настоящая. Ему нужно было место, где он главный. И он делал себя главным за мой счёт.
Я не нашла, что сказать. Потому что часть его слов тоже была правдой. Я действительно часто откупалась. Мне было проще оплатить доставку продуктов, перевести деньги на ремонт крыши, закрыть очередную семейную просьбу, только бы не участвовать в их бесконечных разговорах о том, кто кому что сказал десять лет назад. Я сама долго разрешала им пользоваться мной.
Я промолчала и вернулась на кухню. Там всё ещё стояло ведро нечищеной картошки.
Часть 3. Разговор у рукомойника
Через час я дочистила картошку, поставила её вариться на газовую плитку и принялась нарезать сыр. Мой сыр. Камамбер получился идеальным: белая бархатная корочка, мягкая текучая середина, тонкий сливочный аромат.
На кухню заглянула тётя Тоня. Ей понадобилась соль.
— На полке, в жёлтой банке, — подсказала я, раскладывая сыр на деревянной доске.
Тоня взяла банку, задержала взгляд на сыре.
— Красиво у тебя получается, Милена. И вкусно. — Она перемялась с ноги на ногу. — Слушай, ты Захару слишком много не позволяй. Он уже совсем меру потерял.
Я подняла голову. Тоня обычно молчала или соглашалась с Верой Игнатьевной.
— О чём вы? — спросила я.
Тоня оглянулась на дверь. С веранды доносились голоса, звон посуды и смех.
— Он недавно к Вере приходил. Я как раз рассаду привезла. Слышу — спорят. Захар матери говорит: пусть Милена новую баню поставит, раз деньги девать некуда. А Вера ему: не согласится она. А он смеётся. Мол, куда она денется, Фил из неё верёвки вьёт. И дом, говорит, потом всё равно мой будет. Раз жена Фила сама себе на квартиру заработала, а они и так уже за новую крышу заплатили.
Я перестала резать сыр. Нож глухо ударился о доску.
— Он правда так сказал?
— Именно так, — вздохнула Тоня. — Они тебя кошельком считают, Милен. Ты не сердись, что я вмешиваюсь. Просто увидела, как ты пакеты тащила, а Захар ещё ключи от твоей машины требовал… и вспомнила тот разговор.
Она взяла соль и вышла.
Я посмотрела на свои руки. На пальцах были следы земли от картошки. На указательном ногте облез лак. Последние три месяца я работала почти без выходных, чтобы вывести сыроварню в уверенный плюс. Вставала в пять утра. Сама развозила заказы, когда курьер заболел. Сама считала расходы, закупала молоко, отвечала клиентам.
Я подошла к маленькому зеркалу над рукомойником. Оттуда на меня смотрела уставшая женщина с волосами, кое-как собранными в хвост. Ей тридцать восемь. У неё есть бизнес, квартира, машина. И при этом она стоит на чужой летней кухне, чистит чужой картофель и слышит, как её деньги уже делят люди, которые даже спасибо сказать не могут.