Вечером свекровь была с сыном особенно ласковой, а по отношению ко мне продолжала вести себя как обычно.
В пятницу я решила попробовать другой способ.
Посадила Лёву в коляску и отправилась в ближайший «Магнит».
На деньги из своего пособия купила яйца, творог, куриное филе, свежие овощи, хлеб и несколько йогуртов.
Дома аккуратно разобрала покупки и выделила для них отдельную полку в холодильнике.
Затем приклеила к ней небольшой листочек с надписью:
«Аня».
Прямо как в студенческом общежитии, где жильцы подписывают продукты, чтобы соседи случайно их не съели.
Только мне было уже тридцать один.
И это был мой холодильник, стоявший в моей собственной квартире.
А я вынуждена была помечать свои продукты собственным именем.
Маргарита Степановна увидела наклейку, прочитала и промолчала.
А в субботу, открыв холодильник, я обнаружила совершенно пустую полку.
Нераспечатанные йогурты лежали в мусорном ведре.
Остальные продукты исчезли.
Из моего куриного филе и овощей свекровь приготовила суп, рассчитанный на всю семью.
— Йогурты твои сплошная химия, — пояснила она без малейшего смущения. — А продукты в нормальной семье должны быть общими. Зачем ты от нас отделяешься? Будто чужая какая-то.
— А когда вы в четверг убрали мою тарелку, еда тоже была общей?
— Тогда это была воспитательная мера.
Именно так она и выразилась.
«Воспитательная мера».
Коля в тот момент стоял в коридоре и одевал Лёву для прогулки.
Он слышал абсолютно всё.
Я замолчала и стала ждать, что муж наконец вмешается.
Николай застегнул малышу комбинезон, наклонился, поцеловал сына в носик и произнёс:
— Мам, ну зачем ты йогурты выбросила?
И всё.
Про исчезнувшие продукты он не спросил.
Про подписанную полку тоже.
Про то, что меня воспитывают, отбирая ужин, не сказал ни слова.
Его возмутили только йогурты.
— Да это же одна химия, Коленька. Я ведь для вас стараюсь, — отозвалась Маргарита Степановна.
Сын понимающе кивнул.
Интересно, как бы вы поступили на моём месте?
Я вот тогда не сделала ничего.
Просто налила себе тарелку супа, приготовленного из купленного мной филе, села и поела.
Суп оказался очень вкусным.
Свекровь действительно обладала замечательными кулинарными способностями.
И почему-то именно от этого становилось ещё обиднее.
В воскресенье ближе к вечеру я сидела в спальне и кормила Лёву.
Через стену неожиданно донёсся голос Маргариты Степановны.
Она беседовала по телефону со своей сестрой, тётей Тоней, которая жила в Кулебаках.
Свекровь старалась говорить негромко, но стены в нашей квартире такие тонкие, что разобрать слова было несложно.
— Тоня, я здесь совершенно лишняя. Аня смотрит на меня, словно я ей враг. Коленька молчит. Да он всегда таким был, ты же помнишь. Даже в школе, когда мальчишки его обижали, он ничего не отвечал. Свою квартиру я сдала, а здесь, выходит, только мешаю. И куда теперь деваться? К тебе на диван приезжать? У тебя самой двое детей. Я-то надеялась, что буду полезна, помогу с внуком. А оказалась здесь вроде прислуги у посторонней женщины. Целыми днями у плиты стою, готовлю, а она только сидит.
Потом наступила пауза.
Я услышала, как свекровь шумно высморкалась.
При мне она никогда не позволяла себе плакать.
Даже на похоронах собственного мужа не проронила ни слезинки.
Спустя несколько секунд она продолжила:
— А деньги им ведь нужны, Тонечка. Без моих пятнадцати тысяч им тяжело будет. Я же специально жильцов пустила. Понимаешь, не могу я больше одна оставаться после Васи. В этой квартире совсем с ума схожу. А здесь хоть внук рядом, хоть детский голос слышно.
Я продолжала держать сына на руках и чувствовала, как внутри всё сжимается.
Вася — это отец Николая, мой свёкор.
Он умер полтора года назад.
На похоронах я была рядом с Маргаритой Степановной, поддерживала её под руку.
Помню, что за всё время она почти ничего не произнесла.
Просто стояла, опустив глаза в землю.
И тут я неожиданно посмотрела на происходящее совсем иначе.
Ведь действительно, куда ей ехать?
Тридцать лет она прожила с мужем, а теперь осталась одна в маленькой квартире в Выксе.
Сдала своё жильё, приехала к сыну и внуку, надеясь снова почувствовать себя нужной.
А здесь я приклеиваю бумажку со своим именем на холодильную полку.
Мне стало стыдно.
Может, действительно стоило немного потерпеть?
Всего до марта.
Каких-то пять месяцев.
Люди ведь и не такие трудности переживают.
Я могла бы продолжать гладить мужу рубашки, свекровь готовила бы свои замечательные супы, а Лёва рос бы рядом с любящей бабушкой.
И историю с тарелкой можно постараться забыть.
Ну назвала она это воспитанием.
Может, не стоит придавать такое значение одному неприятному случаю?
К ночи я практически убедила себя, что нужно смириться.
Когда в третий раз вставала к плачущему Лёве, уже обдумывала, как утром первой начну со свекровью добрый разговор.
Можно ведь похвалить её суп.