— Нет. Раньше не понимала.
Он поднялся.
— Ты разрушила не только мои отношения. Ты вторглась в мой дом. Выбросила вещи. Передала квартиру Захару.
— Я думала…
— Знаю. Что делаешь правильно.
Миша посмотрел на брата.
— Захар.
— Что?
— До конца месяца можешь оставаться здесь.
Тот оживился.
— Вот, другое дело.
— Но с первого числа кредит, коммунальные услуги и всё остальное оплачиваешь сам.
Улыбка Захара исчезла.
— В смысле?
— В прямом.
— А откуда я возьму такие деньги?
— Найдёшь работу.
— У меня сейчас работы нет.
— Значит, пора найти.
— Миш, ты чего? — испугалась мать. — Он не сможет!
— Сможет.
— Захару тяжело.
— Всем бывает тяжело.
Миша взял куртку.
— Ему тридцать. Если сейчас не начнёт жить сам, то уже никогда не начнёт.
— И что будет, если он не заплатит?
— Я перестану оплачивать квартиру и выставлю её на продажу.
— Продажу?!
Захар вскочил.
— А я куда пойду?
— Куда захочешь. Снимешь комнату. Вернёшься к маме. Найдёшь работу с общежитием. Мне всё равно.
— Ты брат называется!
— Вот именно.
Миша посмотрел ему прямо в глаза.
— Настоящий брат не должен помогать другому медленно убивать себя.
Захар отвернулся.
— Миша, — мать подошла ближе. — Что ты теперь собираешься делать?
— Найти Олю.
— А если она не захочет тебя видеть?
— Буду просить прощения.
— За что? Ты ведь её не выгонял.
— За то, что не защитил заранее. За то, что позволил вам считать, будто можете распоряжаться моей жизнью.
Он открыл дверь.
— А если она не простит?
Миша остановился.
— Тогда всю оставшуюся жизнь я буду знать, что потерял женщину, которую любил больше всех.
Он повернулся к матери.
— Из-за твоего поступка.
Лидия Петровна заплакала сильнее.
— Мишенька… Может быть, я сама поговорю с ней? Скажу, что ошиблась?
— Некоторые слова уже сказаны.
— Но ведь можно попросить прощения.
— Можно.
Он кивнул.
— Только сначала я должен её найти.
— А меня ты простишь?
Миша задержался в дверном проёме.
Долго смотрел на мать.
— Не знаю.
Он не стал лгать.
— Сейчас не знаю.
И вышел.
Дверь закрылась.
Лидия Петровна осталась в прихожей, глядя на неё, словно надеялась, что сын сейчас вернётся.
Захар молча сидел на порванном диване и смотрел на разбитый экран телевизора.
— Господи, — прошептала женщина. — Что же я натворила…
Ответа никто не дал.
В квартире стояла тяжёлая тишина.
Тишина разрушенного дома, среди которой вдруг особенно ясно становилось понятно: иногда чрезмерная материнская любовь способна причинить не меньше боли, чем ненависть.
Шесть месяцев спустя
Утренний солнечный свет проходил сквозь белые занавески и мягко отражался от небольшого кольца на безымянном пальце Оли.
Она стояла возле кухонного окна, медленно размешивала сахар в чашке и смотрела во двор, где уже играли дети.
— Доброе утро, жена.
Миша подошёл сзади, обнял её за талию и прижался лицом к шее.
Оля рассмеялась.
— И тебе доброе утро, муж.
Она повернулась к нему.
— Как спал?
— Замечательно.
Миша поцеловал её.
— Когда ты рядом, я вообще стал лучше спать.
Три месяца назад они поженились.
Без огромного ресторана.
Без сотни гостей.
Без помпезных тостов и дорогого ведущего.
Пришли в загс вместе с несколькими друзьями, расписались, потом посидели в маленьком уютном ресторане.
Лидии Петровны на свадьбе не было.
Захара тоже.
— Кофе?
Оля поставила перед мужем кружку.
— Всегда.
Миша сел за стол.
— Кстати, вчера тётя Лиля звонила.
— Что говорит?
— Захар наконец съехал из старой квартиры.
Оля удивлённо подняла брови.
— Серьёзно? Куда?
— К маме вернулся.
Миша сделал глоток кофе.
— Платить кредит, как я и ожидал, он не смог.
— И что ты теперь будешь делать с квартирой?
— Продавать.
Он ответил без колебаний.
— Хочу купить дом. Для нас.
— Дом?
— Нормальный. С двором. Может, два этажа. Чтобы детям было где бегать.
Оля улыбнулась и машинально положила ладонь на живот.
Пока никто, кроме них двоих, не знал.
Неделю назад тест показал две полоски.
— Миш…
Она помолчала.
— Может, всё-таки стоит когда-нибудь поговорить с твоей мамой?
Миша поднял глаза.
— Зачем?
— Потому что она всё-таки твоя мать. А у ребёнка будет бабушка.
— Пока она не признает, что сделала, я не хочу никаких отношений.
— Она, наверное, очень переживает.
— Возможно.
— Тебе её совсем не жалко?
Миша задумался.
— Жалко. Но жалость не означает, что надо снова разрешить человеку вмешиваться в нашу жизнь.
Оля села напротив.
— Люди иногда меняются.
— Пусть сначала изменится.
— А если ей действительно плохо?
— Может быть, именно это и заставит её наконец понять, что любовь не даёт права контролировать другого человека.
В дверь неожиданно позвонили.
Миша нахмурился.
Было слишком рано для гостей.
Он подошёл к прихожей.
— Кто?
За дверью послышался голос:
— Миша. Это я. Захар.