Надя позвонила около половины одиннадцатого вечера, когда я как раз распускала завязки на четвёртом мешке.
Такие мешки привозили мне со склада каждый вторник — по двадцать пять килограммов каждый. Разбирала товар я обычно сама, уже после закрытия магазина, при свете единственной лампы, висевшей над рабочим столом. Стоило развязать горловину — и содержимое высыпалось сразу: детские бодики и комбинезоны, мужские рубашки с потёртыми воротничками, старые джинсы, а иногда попадалось почти новое шерстяное пальто, в кармане которого до сих пор лежала магазинная бирка. За двенадцать лет работы я научилась почти мгновенно определять, сколько вещь уже прослужила прежнему владельцу и сколько ещё сможет прослужить следующему. Вот только с людьми такой способности у меня почему-то не появилось.
— Лер, ты ещё не спишь? — спросила Надя. — Я вообще по делу. Мы тут с Юрой подумали… Ты согласишься стать крёстной Славика?
Я аккуратно положила на стол свитер, который держала в руках, и почему-то несколько раз провела по нему ладонью, расправляя несуществующие складки.
Надя приходилась младшей сестрой моему мужу. Когда мы с Андреем поженились, ей только исполнилось девятнадцать. За все годы нашего брака она ни разу не звонила мне просто так и уж тем более сама не начинала разговор. Даже за семейным столом обращалась через брата:
— Андрюш, спроси, Лера салат будет?
Я никогда не показывала, что меня это задевает. Давным-давно решила для себя, что люди просто бывают разными: кто-то тёплый от природы, а у кого-то внутренняя температура всегда чуть ниже. Видимо, Надя относилась ко вторым.
— Конечно, буду, — ответила я. — Надь, правда, спасибо.
— Да брось ты, — она вдруг рассмеялась.
И смех её прозвучал неожиданно мягко, почти по-домашнему.
— Ты же своя.
После разговора я ещё долго не возвращалась к мешкам.
За окном, прямо под фонарём, стояли две мои машины: старенький серебристый «Солярис» и купленный всего месяц назад «Ларгус». Вторую машину я приобрела специально для работы. В багажник «Соляриса» помещалось максимум три мешка, а в «Ларгус» я могла загрузить сразу двенадцать. Благодаря этому отпала необходимость ездить на склад едва ли не через день.
На покупку ушли все накопления, плюс пришлось взять кредит на четыреста семьдесят тысяч рублей. Поэтому буквально накануне вечером я выставила «Солярис» на продажу. Если бы удалось продать его примерно за ту сумму, на которую я рассчитывала, к осени большая часть кредита была бы закрыта.
Своих детей у нас с Андреем не было.
Последний раз мы пытались что-то изменить три года назад. Тогда закончилась очередная попытка, а вместе с ней и деньги, которые мы долго откладывали. После этого тему детей мы почти перестали обсуждать. Не потому что забыли или смирились окончательно. Просто некоторые вещи слишком больно произносить вслух много раз подряд.
Я не знала, понимает ли Надя, насколько много для меня значит её предложение стать крёстной.
Тогда я была уверена, что понимает.
Примерно через две недели, в воскресенье утром, Андрей стоял у раковины и мыл после завтрака сковородку.
Не оборачиваясь, он сказал:
— Лер, я тут подумал… Может, «Солярис» Надьке отдадим?
Я оторвалась от телефона.
Как раз в этот момент мне второй раз за утро звонил потенциальный покупатель и снова пытался сбить цену. Я нажала отбой.
— В каком смысле отдадим?
— Ну… подарим. На крестины, — Андрей перекрыл воду и повернулся ко мне. — Она со Славиком в поликлинику на двух автобусах ездит. Юрка на работу в шесть утра уезжает и только часов в восемь вечера приезжает. А тебе за машину сколько дадут? Пятьсот тысяч?
— Пятьсот девяносто выставила. Пятьсот шестьдесят уже предлагали.
— Ну вот.
— Что «ну вот»? Андрей, у меня кредит за «Ларгус». Если я «Солярис» не продам, мне ещё почти год придётся выплачивать его из магазинной выручки. А ты прекрасно знаешь, какая у меня сейчас выручка. В январе я вообще ушла в минус.
Он вытер руки полотенцем, подошёл и сел напротив меня.
— Я знаю. И я тебя не заставляю. Просто подумал… Теперь ты крёстная Славика. Надьке будет приятно. Маме тоже.
Он на несколько секунд замолчал, а потом добавил:
— Она, кстати, в последнее время хорошо о тебе говорит.
— Надя?
— Ну да.
И сказал это совершенно спокойно, без давления и уговоров.
Наверное, именно поэтому его слова и сработали.
Я снова вспомнила неожиданно тёплый смех в телефонной трубке.
«Ты же своя».
Подумала, что один год выплат — не конец света. Да, в январе магазин работал в убыток, но я ведь справилась. Выкарабкалась.
Машину можно было отдать незнакомому покупателю, который начнёт придираться к каждой царапине и торговаться за каждый скол. А можно было подарить её семье.
Семье, в которой, как мне тогда казалось, наконец нашлось место и для меня.
— Хорошо, — согласилась я. — Только всё оформим официально. Через договор. Пусть Надя сама переоформляет машину на себя и делает страховку.