— Из-за твоего скотского отношения! — выкрикнул Павел, чувствуя, как раздражение становится сильнее, потому что сцена шла совсем не по его сценарию. — Я сказал: вон отсюда! Сейчас же! Чтобы через пять минут тебя здесь не было! Посмотрим, как ты запоешь на улице под дождем без моей помощи!
Он скрестил руки на груди, ожидая, когда она сдастся. Но Юлия лишь коротко кивнула.
— Хорошо, — сказала она.
И вышла из кухни. Не в ванную, чтобы плеснуть на лицо холодной воды и прийти в себя. А в спальню. Туда, где на антресоли лежал ее старый дорожный чемодан.
Павел появился в спальне через минуту, уверенный, что увидит жену рыдающей в подушку. Именно так обычно и заканчивались их ссоры: он кричал, она плакала, он выдерживал паузу, а потом снисходительно позволял ей извиниться. Но картина перед ним заставила его остановиться у дверей. Юлия не лежала на кровати. Она стояла на стуле и с пугающим спокойствием вытаскивала с верхней полки шкафа пыльный дорожный чемодан.
— Ну давай, давай, попытайся меня напугать, — усмехнулся Павел, скрестив руки на груди. В его голосе прозвучала снисходительная насмешка взрослого, который смотрит на детскую неумелую попытку построить шалаш. — Думаешь, я кинусь тебя останавливать? Или буду умолять остаться? Ты слишком высокого о себе мнения, дорогая.
Чемодан тяжело стукнулся о пол. Юлия спустилась со стула, стряхнула пыль с ладоней и расстегнула молнию. Протяжный звук прозвучал в комнате непривычно громко, словно кто-то разрезал ткань прежней жизни.
— Я тебя не пугаю, Паша, — сказала она, не поднимая глаз. — Я просто делаю то, что ты сказал. Ты велел мне валить. Я ухожу.
Она подошла к комоду и выдвинула ящик с бельем. Двигалась она спокойно, точно, без суеты. Не хватала вещи в панике, не запихивала всё подряд, как делают в истерике. Она выбирала. Оставляла кружевные комплекты, подаренные им на праздники, и брала обычные хлопковые вещи, купленные на собственные деньги.
— Цирк, — фыркнул Павел, проходя в комнату и усаживаясь на край двуспальной кровати. Он закинул ногу на ногу, всем видом показывая, что ему скучно. — Дешевый спектакль из провинциального театра. Ну сложила ты белье. И что дальше? Куда пойдешь? К мамочке в ее хрущевку на окраине? Там же, прости господи, тараканы строем ходят, а штукатурка с потолка сыплется. Ты привыкла к нормальному ремонту, к ортопедическому матрасу, к посудомойке. Тебя в том клоповнике и на три дня не хватит.
Юлия молча складывала одежду в чемодан. Джинсы, пару свитеров, домашний костюм. Она работала методично, будто машина, из которой вынули блок эмоций.
— Ты меня вообще слышишь? — голос Павла стал громче. Его начинало бесить ее молчание. Обычно на этом месте она уже должна была оправдываться, говорить, что ей некуда идти, что она любит его и этот дом. Но она молчала, и это молчание становилось плотным, почти материальным. — Или ты решила, что квартиру снимешь? На свою зарплату библиотекаря? Не смеши меня. Ты даже коммуналку не потянешь, не говоря уже о еде.
Юлия подошла к шкафу с вешалками. Сняла теплое шерстяное платье, несколько секунд подержала его в руках, будто взвешивала, а потом вернула обратно. Вместо него достала старую потертое худи.
— Это платье я покупал, — злорадно напомнил Павел, ткнув пальцем в сторону шкафа. — И красное тоже. И кашемировое пальто. Ты же понимаешь, что всё это остается здесь? Это мои вложения в твой внешний вид, чтобы мне не было стыдно выводить тебя в люди. Уходишь — значит уходишь в том, в чем пришла. Голая и босая, как говорится.
Он был уверен, что этот довод ее заденет. Вещи всегда были ее слабостью, она любила уют, красивую одежду и комфорт. Но Юлия даже не повернулась.
— Я помню, Паша. Я беру только свое. То, что у меня было до тебя, и то, что я покупала на свои отпускные.
Она ровно сложила толстовку и положила поверх джинсов. В чемодане еще оставалось много свободного места, но она, похоже, не собиралась забивать его до отказа.
Павел почувствовал, как внутри поднимается уже настоящая, не театральная злость. Ему необходимо было пробить ее спокойствие, вызвать хоть какую-нибудь реакцию, увидеть страх, боль, слезы. Ее равнодушие обнуляло его власть. Он привык быть в этой квартире карающим богом, а теперь его будто не слышали, как надоедливую муху.
— Ты жалкая, — процедил он, поднимаясь с кровати. — Думаешь, это гордость? Нет, это тупость. Ты сейчас рушишь свою жизнь из-за пачки кофе. Самой не смешно? Взрослая женщина, а ведешь себя как обиженный подросток. «Я уйду в ночь, и пусть он потом пожалеет». Я не пожалею, Юля. Я завтра же поменяю замки. И когда ты через неделю приползешь — а ты приползешь, потому что есть захочешь, — я тебя даже на порог не пущу. Будешь выть под дверью.
Юлия закрыла чемодан. Она не стала брать косметичку с дорогими кремами, которая стояла на туалетном столике. Не взяла фен, подаренный им на Восьмое марта. Не прикоснулась к шкатулке с украшениями.
— Я не приползу, — тихо сказала она, застегивая молнию.