Павел подошел почти вплотную, едва не касаясь ее плеча грудью. Ему хотелось вынудить ее поднять глаза, увидеть его ярость.
— А я говорю — приползешь! — рявкнул он ей в самое ухо. — Ты без меня ноль. Никто. У тебя нет ни денег, ни будущего, ни нормальной работы. Ты просто приложение к моей квартире. И если сейчас выйдешь за эту дверь, то перестанешь существовать как нормальный человек. Станешь бомжихой с завышенными требованиями.
Юлия выпрямилась и наконец посмотрела на него. Взгляд был сухой, прозрачный, словно она смотрела не на него, а сквозь него — на обои за его спиной.
— Лучше быть бомжихой, чем дрессированной собачкой, которая боится лишний раз гавкнуть, — сказала она.
Она взялась за ручку чемодана и потянула его к выходу из спальни. Колесики тихо прокатились по ламинату. Павел остался стоять, ошарашенный. Она не просто ответила — она ударила в ответ. Впервые за три года она не защищалась, а нападала.
— Ну и катись! — заорал Павел, но в его голосе мелькнула паническая нотка, которую он тут же попытался скрыть очередной порцией яда. — Только ключи оставь на тумбочке! Я не собираюсь из-за твоих истерик менять личинку! Это, между прочим, стоит денег, которых у тебя нет!
Юлия ничего не сказала. Она катила чемодан по длинному коридору, и стук пластиковых колесиков по ламинату был похож на звук больничной каталки — ровный, неизбежный, страшный своей обыденностью. В прихожей было темно. Лампочка перегорела еще неделю назад и так и не была заменена, потому что Павел считал, что «следить за уютом — женская обязанность», а Юлия просто устала напоминать.
Она поставила чемодан у входной двери и подошла к вешалке. Павел, тяжело дыша, прислонился плечом к косяку, закрывая собой проход на кухню. Ему казалось, что он выглядит грозно, как страж у сокровищницы, но в полумраке его фигура выглядела скорее жалко. Он судорожно подбирал слова, которые смогли бы расколоть ее ледяное спокойствие, заставить сжаться, расплакаться, попросить прощения. Ведь раньше это всегда срабатывало. Всегда.
— Ты вообще понимаешь, куда собралась? — начал он уже тише, меняя тактику. Открытая агрессия сменилась ядовитой заботой. — На улице ноябрь, Юля. Там грязь, сырость и холод. У тебя, между прочим, хронический бронхит. Кто будет покупать тебе лекарства? Твоя мамочка на свою жалкую пенсию? Или ты думаешь, я побегу за тобой с сиропом? Не рассчитывай. Умерла так умерла.
Юлия сняла с крючка свое старое пальто. Оно было не таким стильным, как кашемировое, оставшееся в шкафу, зато было ее. Купленное еще до свадьбы, три года назад. На локтях ткань немного потерлась, но от пальто пахло чем-то давно забытым — свободой.
— Если заболею, сама куплю лекарства, — спокойно сказала она, надевая пальто. — Я работаю, Паша. У меня есть зарплата.
— Зарплата! — он презрительно фыркнул, и звук отскочил от стен прихожей. — Твои копейки — это ничто. Ты привыкла жить на готовеньком. Ты даже не знаешь, сколько стоит килограмм нормального мяса, потому что холодильник всегда забивал я. Выйдешь отсюда и столкнешься с реальностью. Через два дня взвоешь и будешь ногтями скрести в эту дверь, умоляя пустить тебя обратно в тепло. Но я не открою. Слышишь? Я человек принципа.
Павел шагнул ближе, снова вторгаясь в ее пространство. Он нависал над ней, пока она наматывала шарф. Ему нужно было поймать ее взгляд и убедиться, что там есть страх. Но Юлия смотрела мимо него, на свое отражение в зеркальной дверце шкафа. Оттуда на нее смотрела уставшая женщина с бледным лицом, которая вдруг начала расправлять плечи.
— Ты меня слышишь или нет?! — рявкнул он, хватая ее за рукав пальто. — Я говорю, обратной дороги не будет! Это билет в один конец! Ты сейчас перечеркиваешь всё, что я для тебя сделал! Неблагодарная тварь!
Юлия мягко, но твердо высвободила руку. Она не оттолкнула его — просто сняла его пальцы с рукава так, как снимают с одежды грязную тряпку. Потом села на пуфик, чтобы обуться. Павел замер. Это простое бытовое движение неожиданно ударило по нему сильнее крика. Она действительно уходила. Не в ванную, чтобы поплакать, не на балкон, чтобы он потом пришел и «простил». Она уходила из его квартиры. Из его жизни.
Внутри Павла будто что-то сорвалось. Страх потерять контроль смешался с яростью раненого самолюбия. До него внезапно дошло: она не играет. Она не ждет, что он остановит ее красивым жестом. Она просто надевает сапоги, чтобы уйти. Его мир, где он был царем и богом, начал рушиться от одного вида ее согнутой над обувью спины.
— Ты что, оглохла?! — заорал он, пнув носком тапка ее чемодан. Чемодан глухо стукнулся о стену, но Юлия даже не повернула головы. — Я с кем разговариваю? Думаешь, я за тобой побегу? Буду умолять? Да сейчас! Через неделю найду себе другую! Моложе, красивее, да еще и с квартирой! А ты будешь локти кусать в своей дыре!
Юлия спокойно поправила язычок на правом сапоге. В прихожей пахло кремом для обуви и его страхом. Она медленно выпрямилась, глядя на него снизу вверх с пуфика, но в ее взгляде было столько тяжелого презрения, что Павлу на мгновение захотелось отступить. Но отступить значило проиграть.