— Ты ничтожество! — выплюнул он, пытаясь криком заполнить звенящую пустоту коридора. — Ты паразитка, которая три года жила за мой счет! Я тебя одел, обул, человеком сделал! А ты мне — чемодан в руки? Да я тебя…
Он вскинул руку — не чтобы ударить, а чтобы испугать, заставить ее снова вжаться в стену. Но Юлия не дернулась. Она просто смотрела на его перекошенное лицо, на слюну в уголках рта, на раздувающиеся ноздри. И именно в этот момент заговорила. Ее голос был сухой и жесткий, как наждак.
— Ты за этот месяц пять раз выгонял меня к маме только потому, что наши мнения не совпадали! Ты размахиваешь угрозой выселения как дубиной, чтобы я всегда соглашалась с тобой! Я устала жить в ожидании очередного чемодана и вздрагивать от каждого твоего крика! Я ухожу сама. И теперь — навсегда! — закончила она, поднимаясь с пуфика.
Павел застыл с приоткрытым ртом. Его же оружие, его любимая угроза, которую он так долго бережно использовал, внезапно повернулась против него. Он привык, что изгнание было наказанием, которого она боялась до дрожи. А она превратила его в освобождение.
— Да кому ты вообще нужна?! — взвизгнул он, окончательно теряя остатки достоинства. — «Навсегда» она уходит! Ой, как страшно! Ты через час приползешь, сопли на кулак наматывая! У тебя же ничего своего нет! Ты ноль! Пустое место!
Юлия взялась за ручку чемодана. Она уже не слушала. Его слова пролетали мимо, как помехи в старом радио. Перед ней была только дверь — прямоугольник, отделявший душный ад этой квартиры от холодного ноябрьского воздуха.
— Стоять! — Павел метнулся к двери и загородил ее собой, раскинув руки крестом. — Я тебе не разрешал уходить! Ты мне жена или кто? Ты обязана меня слушаться! Я сказал — раздевайся и иди на кухню! Быстро!
Его лицо стало багровым, глаза будто вылезали из орбит. Он был похож на карикатурного злодея, у которого сломалась волшебная палочка, и теперь он пытается колдовать голыми руками.
— Отойди, Паша, — тихо произнесла Юлия. — Не устраивай спектакль. Соседи услышат.
— Да плевал я на соседей! — заорал он ей прямо в лицо, разбрызгивая слюну. — Пусть слышат, какая у меня жена тварь! Пусть знают, как ты бросаешь меня в трудный момент! Я для нее всё, а она… Ты отсюда не выйдешь, пока я не скажу!
Он вцепился в дверную ручку так, что пальцы побелели. Это была уже агония. Он понимал, что не сможет удержать ее физически, если не применит силу, а ударить боялся — не из жалости, а из трусости перед последствиями. Ему просто нужно было вернуть власть. Нужно было, чтобы она снова стала маленькой, виноватой и испуганной.
Юлия сделала шаг вперед, почти вплотную приблизившись к нему. В ее глазах не осталось ни капли покорности, которой он питался все эти годы.
— Если ты сейчас не отойдешь, — ледяным голосом сказала она, глядя ему прямо в переносицу, — я закричу. Очень громко. И вызову полицию. Хочешь, чтобы тебя вывели отсюда в наручниках из твоей драгоценной квартиры?
Павел отшатнулся, будто получил удар по лицу. Слова о полиции и скандале на весь подъезд подействовали на него как ледяной душ. Своей репутацией «нормального приличного человека» перед соседями он дорожил куда больше, чем отношениями с женой.
— Шантажистка… — прошипел он, медленно отпуская дверную ручку и отходя в сторону. — Вот ты кто. Мелкая, мерзкая шантажистка. Ну и катись! Катись к черту!
Юлия молча повернула замок. Два щелчка. Щелк-щелк. Звук свободы. Она нажала на ручку, и дверь открылась, впуская в пропитанную злостью прихожую свежий сквозняк с лестничной клетки.
— Ключи! — крикнул Павел ей вслед, когда она уже переступила порог. — Верни ключи, сука! Чтобы я потом не думал, что ты заявишься меня обворовывать!
Юлия остановилась на мгновение. Не обернулась. Просто сунула руку в карман пальто, достала связку ключей с брелоком в виде маленького домика, который он когда-то подарил ей с издевательской фразой «привыкай к хорошему», и бросила их назад через плечо, даже не глядя.
Связка звонко ударилась о паркет и укатилась куда-то под обувницу.
— Подавись, — сказала она и вышла на лестничную площадку, толкая перед собой чемодан.
Тяжелая металлическая дверь захлопнулась с гулким лязгом, отрезая Юлию от прежней жизни. Этот звук, похожий на выстрел стартового пистолета, прокатился эхом по подъезду, оставляя Павла по другую сторону — в его безупречном ремонте, с его правильным кофе и бесконечными претензиями.
Павел остался стоять в коридоре. Тишина обрушилась на него сразу — плотная, ватная. Он смотрел на закрытую дверь, ожидая, что вот-вот в замке снова повернется ключ. Она ведь всегда возвращалась. Она не могла уйти по-настоящему. Он наклонился, с раздраженным кряхтением поднял брошенные ключи и швырнул их на тумбочку. Брелок-домик жалобно звякнул.
— Истеричка, — громко сказал он пустой квартире, будто пытался убедить самого себя. — Побегает и вернется. Есть захочет — приползет.