– Полина, ты мне хотя бы месяц назови. Я уже пинетки закончила вязать, а ты всё тянешь и тянешь.
Тётя Зоя произнесла это через весь стол, нарочито громко, так и не выпуская вилку из руки. Свекровь застыла с салатником над тарелкой мужа. Денис зачем-то потянулся за хлебом, хотя корзинка стояла прямо возле его локтя.
Уже шесть лет, практически с самой нашей свадьбы, она задавала мне один и тот же вопрос на каждом семейном празднике. И все эти шесть лет я старалась перевести всё в шутку. Но в этот раз мне вдруг совершенно не захотелось смеяться.
– Зоя Михайловна, я очень прошу вас больше не задавать мне этот вопрос. Ни за семейным столом, ни по телефону. Это касается только меня и Дениса.
– Ой, какие мы теперь ранимые, – тётя положила вилку на тарелку и посмотрела по сторонам, словно искала среди родственников поддержку. – Поля, я тридцать лет в роддоме проработала. Знаешь, сколько я таких видела? Всё откладывают, тянут почти до сорока, а потом сидят под кабинетом врача и плачут. Я же тебе добра желаю.
– Тогда сделайте мне добро и больше не спрашивайте.
Свёкор, Виктор Палыч, негромко кашлянул в кулак и поспешил поднять рюмку за именинницу. Людмиле Михайловне в тот день исполнилось пятьдесят девять. Стол раздвинули почти вплотную к батарее, поэтому на маленькой кухне шестеро взрослых сидели, постоянно сталкиваясь локтями. На подоконнике ждал своего часа домашний «Наполеон», который свекровь начала печь ещё накануне вечером.
Все с заметным облегчением выпили.
Все, кроме тёти Зои.
– Да что я такого сказала-то? – Она уже смотрела не на меня, а на свою сестру. – Люда, скажи ей. Мне теперь вообще ни о чём говорить нельзя? Мне даже Ксюшку раз в месяц по видеосвязи показывают, словно экспонат за стеклом. Думала, хоть здесь внуков дождусь.
– Зоя, перестань, – негромко попросила свекровь.
– Да я ещё и не начинала. Не хотят детей – пусть прямо скажут. Я тогда и спрашивать перестану.
– Хотим, – спокойно ответила я. – Просто не сейчас.
– А когда тогда? Тебе уже тридцать четыре. Денису тридцать шесть. Вы чего ждёте? Пенсионного возраста?
– Когда сами решим. И вы узнаете одной из первых, обещаю. Только не во время застолья и не после рюмки.
Тётя недовольно фыркнула и потянулась за горчицей.
Я перевела взгляд на Стаса.
Двоюродный брат моего мужа, единственный сын тёти Зои, сидел напротив меня и молча ел холодец. За весь вечер он ни разу не встретился со мной глазами.
Я прекрасно понимала почему.
И он тоже понимал, что я знаю.
Когда свекровь отправилась на кухню резать торт, Стас вышел во двор покурить. Я набросила на плечи кофту и через минуту спустилась вслед за ним.
Он стоял под козырьком возле подъезда. Сигаретный дым медленно тянуло вверх, к жёлтому свету фонаря.
– Стас, первое сентября было две недели назад.
Он поморщился.
– Поль, только не сейчас. У тёти Люды день рождения. Давай хотя бы не здесь.
– А где тогда? На звонки ты не отвечаешь. На сообщения пишешь одно слово: «потом». Мне нужно услышать конкретную дату.
Он глубоко затянулся и какое-то время молча выпускал дым в сторону двора.
В феврале Стас пришёл к нам поздно вечером. Сел за кухонный стол и рассказал, что на его «Газели» окончательно полетела коробка передач. Без машины он не мог работать, поэтому попросил у нас триста двадцать тысяч рублей до осени.
Это были наши накопления на двухкомнатную квартиру.
Однокомнатная квартира досталась мне после бабушки. Мы собирались продать её, добавить накопленные деньги и купить жильё побольше. Потому что к следующему лету планировали ребёнка.
Я тогда перевела Стасу всю сумму со своей карты.
При Денисе он собственноручно написал расписку.
Вернуть деньги должен был не позднее первого сентября.
Денис тогда ещё недовольно говорил, что брать расписку с родного брата как-то некрасиво.
Но я настояла.
– Поль, я почти весь август без работы сидел, – наконец сказал Стас. – Пока эту коробку перебрали, пока детали пришли. Только недавно снова начал нормально ездить.
– Хорошо. Тогда отдавай частями. Сколько можешь переводить каждый месяц?
– Да откуда я знаю! – Он вдруг ударил ладонью по перилам. – Думаешь, мне самому легко? Я Ксюше четверть заработка каждый месяц отправляю. Без задержек, день в день. Один раз не переведу – её мать мне вообще ребёнка не покажет. Мне тридцать восемь лет, Поля. Я живу у матери в маленькой комнате. Ты это вообще понимаешь?
На последних словах голос у него стал хриплым.
Он отвернулся и потёр переносицу.
Точно так же делал Денис, когда сильно уставал.
– Понимаю, – ответила я. – Только у нас тоже есть планы. Мы эти деньги не на отпуск у моря откладывали.
– Я знаю. Мама говорит, вам пока всё равно особо некуда торопиться. Детей-то ещё нет, зачем вам срочно квартира?
Я сразу посмотрела на него.
– Мама говорит?
Он понял, что проговорился.
Сжал пустую сигаретную пачку в кулаке.
– Ну а что такого? Конечно, она знает. Я от неё ничего не скрываю.