Марина стояла возле кухонного окна, сжимая в ладонях кружку давно остывшего чая. За стеклом тянулся мелкий мартовский дождь, а деревья во дворе блестели так, словно их покрыли прозрачным лаком. Дмитрий вошёл почти бесшумно, подошёл сзади, обнял её и уткнулся лицом в её волосы.
— Ты снова не спала? — тихо спросил он.

— Спала. Чуть-чуть. Просто рано проснулась.
— Марин, я же вижу. Ты вся будто струна, натянутая до предела.
Она обернулась к нему. Улыбка вышла бледной, но искренней. В её глазах застыло чувство, которому она пока не могла подобрать названия — не страх, не тревога, скорее предчувствие удара.
— Я хочу позвонить Оле, — сказала Марина. — Сегодня. Сейчас. Пока опять не струсила.
— Зачем?
— Потому что она моя сестра. Потому что ещё пять месяцев назад мы обе были счастливы. Мы обе ждали малышей, мама плакала от радости, а ты сам говорил, что это настоящее чудо.
Дмитрий отпустил её. Сел за стол, провёл рукой по переносице. Он понимал, что этот разговор рано или поздно случится. Последние три недели он ждал его почти каждый день.
— Я помню, — осторожно произнёс он. — Помню, как ты позвонила маме, как она чуть не кричала от счастья в трубку. Помню, как Оля примчалась к нам с тортом и шариками.
— Вот видишь.
— Вижу. Но я помню и то, что произошло потом.
Марина отвернулась к окну. Дождь стал сильнее. Капли ровно и настойчиво стучали по карнизу, будто кто-то барабанил пальцами по столешнице. Она положила ладонь на живот — круглый, плотный, живой.
— Мне тяжело без них, Дим. Очень тяжело рожать без мамы рядом.
— Я понимаю.
— Тогда дай мне попробовать.
Он долго молчал. Потом поднялся, подошёл к ней, взял её руку и поцеловал каждый палец. Так он говорил: «Я боюсь за тебя, но не стану мешать».
— Звони, — сказал Дмитрий. — Только включи громкую связь. Я буду рядом.
Марина набрала номер сестры. Гудки тянулись долго — четыре, пять, шесть. Потом повисла тишина, щёлкнуло соединение, и послышался голос Оли — сухой, чужой, будто доносившийся из-за закрытой двери.
— Алло.
— Оленька, это я. Марина.
Пауза. Марина слышала дыхание сестры — короткое, сбивчивое.
— Я поняла, кто звонит.
— Я хотела с тобой поговорить. Просто поговорить. Я очень по тебе скучаю.
— Скучаешь? — В голосе Оли прорезался тонкий, неприятный смешок. — Ты скучаешь по мне, пока гладишь свой живот?
Дмитрий сжал кулаки под столом. Марина заметила это и едва заметно покачала головой — не надо, дай мне самой.
— Оля, мне больно из-за того, что с тобой случилось. Я думаю об этом каждый день. Но я не виновата в том, что мой ребёнок жив. А у тебя случился выкидыш. Ты ведь понимаешь это?
— Понимаю, — ровно ответила Оля. — Конечно, понимаю. Ты ведь всегда была удачливой. Всегда. С самого детства. Тебе всё давалось легче — внимание, любовь, а теперь ещё и это. А я, видимо, должна сидеть и радоваться.
— Я не прошу тебя радоваться. Я прошу только не ненавидеть меня.
— Я тебя не ненавижу. Мне просто мерзко.
Марина зажмурилась. Дмитрий потянулся к телефону, но она остановила его рукой.
— Хорошо, — тихо сказала Марина. — Пусть будет так. Но если ты когда-нибудь захочешь поговорить — я здесь. Я всегда буду здесь.
Оля отключилась, не попрощавшись. Кухня наполнилась звенящей тишиной. Дмитрий налил жене свежего чая и не произнёс ни слова. Иногда молчание — единственный способ уважить чужую боль.
Автор: Вика Трель © 4625ч
Через неделю позвонила Галина Петровна. Марина была дома одна — Дмитрий уехал по делам. Голос матери звучал мягко, почти ласково, и Марина обрадовалась так сильно, что у неё задрожал подбородок.
— Мамочка.
— Мариша, доченька. Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо, мам. Малыш толкается. Такой сильный стал.
— Хорошо, хорошо… — Галина Петровна помолчала. — Я хотела поговорить с тобой серьёзно. По-взрослому.
— Конечно, мам.
— Ты же понимаешь, что Оле… что ей сейчас очень плохо?
— Понимаю. Я звонила ей.
— Она мне сказала. Говорит, ты позвонила и хвасталась.
Марина вздрогнула. Чашка дрогнула в её руке, чай выплеснулся на скатерть.
— Это неправда. Я звонила, чтобы поддержать. Я ни словом не…
— Марина, выслушай меня. Я мать. Я вижу, что происходит. Олечка почти не встаёт с кровати. Она не ест. Говорит, что жить не хочет. А ты звонишь ей и напоминаешь о том, чего она лишилась. О смерти ребёнка.
— Я ничего ей не напоминала! Мам, подумай сама — как я могу скрыть беременность? У меня восьмой месяц!
Галина Петровна тяжело вздохнула — протяжно, будто заранее отрепетировала этот вздох перед зеркалом.
— Я вот что тебе скажу, Марина. Может, тебе стоит подумать… ну… не спешить с этим. Ты ещё молодая. У тебя всё впереди.
Марина не сразу поняла смысл сказанного. А когда поняла — кровь так резко отхлынула от лица, что перед глазами потемнело. Она медленно опустилась на стул.
— Мама. Ты сама понимаешь, что сейчас сказала?
— Я говорю как мать, которая думает обо всех своих детях.
