— Ты предлагаешь мне убить моего ребёнка? На восьмом месяце? Чтобы Оле стало легче?
— Я не это имела в виду!
— А что? Что именно ты имела в виду, мама? «Не спешить»? «Успеешь ещё»? Ты говоришь о живом ребёнке, который уже икает у меня в животе!
— Ты всегда всё преувеличиваешь! Я просто хотела…
— Что? Что ты хотела?
Галина Петровна замолчала. И в этом молчании Марина услышала не сожаление — расчёт. Мать думала, как сказать то же самое иначе, чтобы звучало мягче. И это было страшнее любых слов.
— Мне нужно положить трубку, мам, — глухо сказала Марина. — Мне плохо.
— Вот видишь? Тебе плохо. Может, это знак? Может, ребёнок сейчас не ко времени?
Марина нажала сброс. Положила телефон на стол экраном вниз. Потом легла на диван, свернулась, насколько позволял живот, и заплакала — беззвучно, крупными горячими слезами, которые стекали прямо на обивку.
Когда Дмитрий вернулся, он нашёл её именно так: на боку, с опухшим от слёз лицом, а телефон валялся на полу. Он поднял его, увидел в журнале вызовов номер тёщи и всё понял без объяснений.
— Что она сказала?
— Она предложила мне… подождать.
— Подождать с чем?
— С ребёнком. Дим, она сказала, что наш ребёнок сейчас не ко времени. Потому что Оля потеряла своего.
Дмитрий сел рядом. Его лицо застыло, словно маска. Глаза потемнели. Он молчал почти минуту, и за эту минуту внутри него что-то окончательно оборвалось.
— Я поеду к ней, — сказал он.
— Не надо, Дим. Это ничего не изменит.
— Изменит. Потому что я скажу ей один раз, чётко и прямо. А если она не поймёт — мы закроем эту дверь. Навсегда.
— Она моя мать.
— Она мать, которая просит дочь отказаться от собственного ребёнка. Это не материнство, Марина. Это уже безумие.
Он поднялся, надел куртку. У самой двери обернулся.
— Я не буду орать. Не буду угрожать. Просто скажу правду. А если правда ей не понравится — это уже её проблема.
Марина кивнула. Сил спорить у неё не осталось.
Галина Петровна открыла дверь на цепочку. Увидев зятя, она мгновенно изменилась в лице. Черты словно окаменели, будто кто-то нарисовал лицо на куске холодного камня.
— Что тебе нужно?
— Галина Петровна, нам надо поговорить.
— Мне с тобой разговаривать не о чем.
— Есть о чём. Вы предложили моей жене прервать беременность на позднем сроке. Вы понимаете, что это значит?
Она сняла цепочку. Вышла на площадку — маленькая, сухая, с плотно сжатыми губами. На босых ногах — домашние тапки. Сквозняк из подъездного окна шевелил волосы у висков.
— Я говорила со своей дочерью. Не с тобой. Это наше семейное дело.
— Марина — моя жена. Ребёнок, которого она носит, — мой сын. Значит, это и моё семейное дело тоже.
— Ты в нашу семью пришёл, а не мы к тебе. Так что не указывай здесь.
Дмитрий сделал шаг назад. Не из страха — из осознанного решения не вторгаться в её пространство. Он говорил спокойно, не повышая голоса, и именно это спокойствие раздражало тёщу сильнее всего.
— Я не указываю. Я прошу вас прекратить давить на Марину. У неё поздний срок. У неё скачет давление. Каждый ваш звонок — угроза её здоровью и здоровью ребёнка.
— А Олечка? Пусть Олечка, значит, страдает?
— Оля потеряла ребёнка. Это горе. Настоящее горе. Но горе Оли не должно стать приговором для нашего сына. Вы взрослый человек, Галина Петровна. Вы сами мать.
— Вот именно! Я мать! И я люблю обеих своих дочерей!
— Обеих? Или одну — ценой другой?
Тёща вспыхнула. Щёки покрылись пятнами, руки задрожали. Она ткнула пальцем Дмитрию в грудь, и этот палец был жёстким, острым, как обвинение.
— Ты приехал в мой дом меня учить? Мальчишка! Ты ничего не понимаешь в материнстве! Ты не рожал, ты не терял, ты не видел, как дочь лежит и не может подняться с кровати!
— Я видел, как моя жена рыдала на диване после вашего звонка. Этого мне достаточно.
— Уходи. Уходи из моего дома.
— Я не в вашем доме. Я на лестничной площадке. И я уйду. Но напоследок скажу: если вы ещё раз позвоните Марине с такими разговорами — мы полностью прекратим общение. Без дополнительных предупреждений.
— Угрожаешь?
— Предупреждаю.
Он развернулся и направился к лифту. За его спиной дверь хлопнула так сильно, что эхо разнеслось по всему подъезду. Дмитрий нажал кнопку вызова и закрыл глаза. Руки дрожали — но не от злости. От горького понимания: мост уже горит с обоих концов.
В машине он просидел около десяти минут, прежде чем завёл двигатель. Потом позвонил Марине.
— Я поговорил.
— И что?
— Она не услышала. Но я сказал всё, что должен был сказать. Теперь выбор за ней.
— Она всё равно будет звонить, Дим. Она не остановится.
— Тогда остановим мы. Вместе.
Галина Петровна действительно не остановилась. Только теперь она звонила не Марине — она звонила всем вокруг. Подругам, знакомым, бывшим одноклассницам, соседкам со старого двора. Каждая получала одну и ту же версию, где Марина выставлялась бессердечной эгоисткой, а Дмитрий — домашним тираном, отрезавшим дочь от родной матери.
