— У твоей сестры горе, а ты носишь ребёнка. Сделаешь аборт, — холодно потребовала мать. Но у Марины был человек, которому она верила больше всех.

— Ты предлагаешь мне убить моего ребёнка? На восьмом месяце? Чтобы Оле стало легче?

— Я не это имела в виду!

— А что? Что именно ты имела в виду, мама? «Не спешить»? «Успеешь ещё»? Ты говоришь о живом ребёнке, который уже икает у меня в животе!

— Ты всегда всё преувеличиваешь! Я просто хотела…

— Что? Что ты хотела?

Галина Петровна замолчала. И в этом молчании Марина услышала не сожаление — расчёт. Мать думала, как сказать то же самое иначе, чтобы звучало мягче. И это было страшнее любых слов.

— Мне нужно положить трубку, мам, — глухо сказала Марина. — Мне плохо.

— Вот видишь? Тебе плохо. Может, это знак? Может, ребёнок сейчас не ко времени?

Марина нажала сброс. Положила телефон на стол экраном вниз. Потом легла на диван, свернулась, насколько позволял живот, и заплакала — беззвучно, крупными горячими слезами, которые стекали прямо на обивку.

Когда Дмитрий вернулся, он нашёл её именно так: на боку, с опухшим от слёз лицом, а телефон валялся на полу. Он поднял его, увидел в журнале вызовов номер тёщи и всё понял без объяснений.

— Что она сказала?

— Она предложила мне… подождать.

— Подождать с чем?

— С ребёнком. Дим, она сказала, что наш ребёнок сейчас не ко времени. Потому что Оля потеряла своего.

Дмитрий сел рядом. Его лицо застыло, словно маска. Глаза потемнели. Он молчал почти минуту, и за эту минуту внутри него что-то окончательно оборвалось.

— Я поеду к ней, — сказал он.

— Не надо, Дим. Это ничего не изменит.

— Изменит. Потому что я скажу ей один раз, чётко и прямо. А если она не поймёт — мы закроем эту дверь. Навсегда.

— Она моя мать.

— Она мать, которая просит дочь отказаться от собственного ребёнка. Это не материнство, Марина. Это уже безумие.

Он поднялся, надел куртку. У самой двери обернулся.

— Я не буду орать. Не буду угрожать. Просто скажу правду. А если правда ей не понравится — это уже её проблема.

Марина кивнула. Сил спорить у неё не осталось.

Галина Петровна открыла дверь на цепочку. Увидев зятя, она мгновенно изменилась в лице. Черты словно окаменели, будто кто-то нарисовал лицо на куске холодного камня.

— Что тебе нужно?

— Галина Петровна, нам надо поговорить.

— Мне с тобой разговаривать не о чем.

— Есть о чём. Вы предложили моей жене прервать беременность на позднем сроке. Вы понимаете, что это значит?

Она сняла цепочку. Вышла на площадку — маленькая, сухая, с плотно сжатыми губами. На босых ногах — домашние тапки. Сквозняк из подъездного окна шевелил волосы у висков.

— Я говорила со своей дочерью. Не с тобой. Это наше семейное дело.

— Марина — моя жена. Ребёнок, которого она носит, — мой сын. Значит, это и моё семейное дело тоже.

— Ты в нашу семью пришёл, а не мы к тебе. Так что не указывай здесь.

Дмитрий сделал шаг назад. Не из страха — из осознанного решения не вторгаться в её пространство. Он говорил спокойно, не повышая голоса, и именно это спокойствие раздражало тёщу сильнее всего.

— Я не указываю. Я прошу вас прекратить давить на Марину. У неё поздний срок. У неё скачет давление. Каждый ваш звонок — угроза её здоровью и здоровью ребёнка.

— А Олечка? Пусть Олечка, значит, страдает?

— Оля потеряла ребёнка. Это горе. Настоящее горе. Но горе Оли не должно стать приговором для нашего сына. Вы взрослый человек, Галина Петровна. Вы сами мать.

— Вот именно! Я мать! И я люблю обеих своих дочерей!

— Обеих? Или одну — ценой другой?

Тёща вспыхнула. Щёки покрылись пятнами, руки задрожали. Она ткнула пальцем Дмитрию в грудь, и этот палец был жёстким, острым, как обвинение.

— Ты приехал в мой дом меня учить? Мальчишка! Ты ничего не понимаешь в материнстве! Ты не рожал, ты не терял, ты не видел, как дочь лежит и не может подняться с кровати!

— Я видел, как моя жена рыдала на диване после вашего звонка. Этого мне достаточно.

— Уходи. Уходи из моего дома.

— Я не в вашем доме. Я на лестничной площадке. И я уйду. Но напоследок скажу: если вы ещё раз позвоните Марине с такими разговорами — мы полностью прекратим общение. Без дополнительных предупреждений.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю.

Он развернулся и направился к лифту. За его спиной дверь хлопнула так сильно, что эхо разнеслось по всему подъезду. Дмитрий нажал кнопку вызова и закрыл глаза. Руки дрожали — но не от злости. От горького понимания: мост уже горит с обоих концов.

В машине он просидел около десяти минут, прежде чем завёл двигатель. Потом позвонил Марине.

— Я поговорил.

— И что?

— Она не услышала. Но я сказал всё, что должен был сказать. Теперь выбор за ней.

— Она всё равно будет звонить, Дим. Она не остановится.

— Тогда остановим мы. Вместе.

Галина Петровна действительно не остановилась. Только теперь она звонила не Марине — она звонила всем вокруг. Подругам, знакомым, бывшим одноклассницам, соседкам со старого двора. Каждая получала одну и ту же версию, где Марина выставлялась бессердечной эгоисткой, а Дмитрий — домашним тираном, отрезавшим дочь от родной матери.