Первой позвонила Наташа — университетская подруга Марины.
— Марин, мне звонила твоя мама. Я не хотела вмешиваться, но… она плачет.
— Что она сказала?
— Что ты не даёшь ей с тобой видеться. Что Дмитрий запрещает. Что ты забыла про сестру.
Марина закрыла глаза. Её голос стал очень тихим и необычайно спокойным — настолько спокойным, что Наташа сразу насторожилась.
— Наташ, моя мать предложила мне прервать беременность на восьмом месяце. Чтобы Оле было не так больно и обидно. Вот от чего меня «оградил» муж.
Наташа замолчала. Потом резко выдохнула, будто получила удар под дых.
— Это правда?
— Зачем мне такое выдумывать? Мне рожать через три недели.
— Господи. Марин, прости. Я не знала.
— Теперь знаешь. И если она снова позвонит — просто не бери трубку. Мне не нужно сочувствие. Мне нужен покой.
Наташа пообещала. Но уже на следующий день позвонила Вера — другая подруга. Потом Лена. Потом Катя. Галина Петровна действовала методично, словно хорошо отлаженный механизм, и каждый звонок становился точным ударом по стене, которую Марина пыталась выстроить вокруг себя.
А потом появились письма.
Первое Дмитрий нашёл вечером, когда вернулся домой. Белый конверт без марки — значит, его подбросили лично. Внутри лежал лист в клетку, исписанный крупным почерком с левым наклоном. Он сразу узнал руку тёщи.
«Мариша, доченька. Ты забыла, что у тебя есть мать. Ты забыла, что у тебя есть сестра. Семья — это не то, от чего можно просто уйти. Вспомни, кто тебя растил. Вспомни, кто ночами не спал. Долг перед матерью никто не отменял. Оленька страдает. Я страдаю. А ты живёшь так, будто нас больше нет. Это грех. Опомнись, пока ещё не поздно».
Дмитрий прочитал письмо два раза. Сложил лист обратно в конверт. Марине показывать не стал. Убрал в ящик стола.
Второе письмо появилось через два дня. Третье — ещё через день. Четвёртое оказалось длиннее — на двух листах. В нём Галина Петровна писала, что Оля оказалась на больничной койке из-за нервного истощения, и виновата в этом Марина, потому что «выставляет своё счастье напоказ». В конце была фраза: «Если ты не мать, а кукушка, то хотя бы не пой, когда чужие гнёзда пустые».
Дмитрий собрал все четыре письма. Сфотографировал каждую страницу. Записал даты звонков подругам — Наташа и Вера сами прислали ему скриншоты. Он сел за стол, разложил всё перед собой и думал почти два часа.
Марина вошла, увидела бумаги и остановилась в дверях.
— Это что?
— Письма от твоей матери. Она подбрасывает их под дверь.
— Сколько их?
— Четыре. Было бы пять, если бы я не решил это остановить.
— Как?
— Я установлю камеру на лестничной площадке. Напишу всем твоим подругам, которым она звонила, и расскажу правду — всю, с самого начала. Её же словами.
— Дим, это…
— Это необходимость. Она превращает твоё окружение в оружие. Перед родами мы не можем позволить ей продолжать. Твоё здоровье важнее её обиды.
— А если она прекратит?
— Она не прекратит. Ты сама это понимаешь.
Марина села рядом. Взяла одно из писем, прочитала. Её губы сжались в тонкую линию. Она дочитала до конца, вернула лист на стол и посмотрела на мужа.
— Делай, — сказала она. — Делай всё, что считаешь правильным. Я больше не могу это выдерживать и больше не буду её оправдывать.
Дмитрий составил подробное сообщение — спокойное, сухое, фактическое, без лишних эмоций — и отправил его шестнадцати людям из контактов жены, которым, насколько он знал, звонила Галина Петровна. Он приложил фотографии писем. Процитировал слова тёщи о прерывании беременности — именно так, как Марина передала ему. Он не просил поддержки. Он просил лишь одного: не становиться частью чужого давления.
Ответы пришли в течение суток. Четырнадцать из шестнадцати написали слова поддержки. Две женщины не ответили — и больше не звонили.
На третий день после рассылки Дмитрий закрепил маленькую камеру над входной дверью. Предупредил соседей. Потом отправил Галине Петровне одно сообщение: «Мы получили ваши письма. Больше не пишите. Не звоните ни Марине, ни её подругам. Это последнее предупреждение. Если давление продолжится, мы будем защищать нашу семью всеми доступными способами».
Ответ пришёл спустя час. Короткий, злой, окончательный.
«Передай своей жене: ни её, ни её ребёнка для меня больше нет. У меня одна дочь — Оля. Ты добился своего, зятёк. Радуйся».
Дмитрий показал сообщение Марине. Она прочитала. Не заплакала — просто смотрела на экран сухими, неподвижными глазами, как человек, который уже успел всё оплакать заранее.
— Значит, вот и всё, — сказала она.
— Нет. Не всё. Через три недели у нас родится сын. Вот это — всё. А это — мусор.
Он удалил номер тёщи из обоих телефонов. Марина не стала спорить.
Сын родился в четверг, на рассвете. Семь утра, май, солнце лежало на подоконнике родильного отделения тёплой жёлтой полосой. Мальчик закричал сразу — громко, требовательно, словно был возмущён тем, что его вынесли в этот мир.
