Часть 1. Банкетный зал «Императрица»
В ресторане стоял тяжелый, вязкий воздух — смесь аромата запеченной птицы, дорогого парфюма и алкогольного перегара, будто пропитавшего даже плотные бархатные шторы. Юбилей дяди Бориса, родного брата отца Эдуарда, отмечали с тем самым показным размахом, который в семье любили называть «широкой душой». На деле же всё это больше напоминало шумную выставку чужого самолюбия. Хрустальные люстры слегка подрагивали от глухих басов шансона, а столы прогибались под блюдами, которые гости уже не могли доесть, но всё равно продолжали накладывать себе с жадным упрямством.
Ирина сидела ровно, почти неподвижно, чувствуя, как жесткий корсет платья давит на ребра. Она служила в миграционном отделе и давно привыкла к порядку, выдержке, точным словам и тишине, а здесь вокруг царили беспорядок, крики и пьяная фамильярность. Эдуард, её муж, уже расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и заметно раскраснелся. Его лицо, обычно собранное и даже немного интеллигентное — лицо человека, годами работавшего криминалистом, — теперь было искажено самодовольной насмешливой улыбкой. Спиртное развязало ему язык, и он явно ощущал себя главным персонажем этого вечера.
Когда дядя Борис, сияя от важности, передал племяннику микрофон для тоста, Эдуард поднялся, слегка покачиваясь. Полной тишины в зале не наступило — где-то звякали приборы, кто-то продолжал перешептываться, — но внимание большинства гостей сразу переключилось на него.
— Дорогой дядя Боря! — громко выкрикнул Эдуард, и микрофон неприятно пискнул. — Желаю тебе всего, чего только можно пожелать! Но самое главное — свободы! Вот смотрю я на свою жизнь… — он сделал картинную паузу, обвел взглядом зал и остановился на Ирине. — Сплошная тоска! Моя жена — это же не женщина, а живой устав. Ни искры, ни страсти, одни правила и инструкции.
По залу прокатились смешки. Этого Эдуарду хватило, чтобы почувствовать себя настоящим артистом.
— Вот я и думаю, может, к юбилею тоже пора что-нибудь обновить? — продолжил он, подмигнув дяде. — Вчера думал машину поменять, а сегодня вот думаю: может, жену? Кто поддерживает развод?
Зал взорвался пьяным смехом. Родня Эдуарда — тетки в блестящих платьях, двоюродные братья с маслянистыми лицами, дальние родственники, уже плохо державшиеся за столом, — начали хлопать. Им казалось, что это невероятно остроумно. Эдуард сиял, купаясь в чужом внимании. Он был уверен, что сейчас выступает лучше любого комика.
Ирина не пошевелилась. Она медленно подняла бокал с водой, отпила маленький глоток, и в её обычно мягких серых глазах появился такой холодный блеск, какого Эдуард за восемь лет брака никогда не замечал. Но он даже не смотрел на неё. Он был занят публикой.
Не смеялась только одна женщина. Галина Петровна, мать Эдуарда, сидевшая рядом с невесткой, резко побледнела. Она сжала Ирине руку под столом, и пальцы её мелко дрожали.
— Эдик, сядь немедленно, ты пьян, — прошипела она, но её голос утонул в довольном гуле гостей. — Прекрати позориться. Ничем хорошим это не закончится.
— Мам, ну не начинай! — отмахнулся Эдуард прямо в микрофон. — Это шутка! Юмор! Просто Ира у нас шуток не понимает. У неё вместо чувства юмора — служебная инструкция!
Зал снова захохотал. Ирина медленно поднялась. Она не заплакала, не стала кричать и ничего не бросила ему в лицо. Она просто взяла сумочку, аккуратно поправила на столе салфетку и молча направилась к выходу. Спина её была ровной и напряженной, словно струна.
— Ну вот, обиделась! — крикнул ей вслед Эдуард под одобрительное улюлюканье гостей. — Деньги на такси есть? Или тебе справку оформить?
Ирина вышла на улицу, в прохладную ночную темноту. Тяжелая дверь ресторана захлопнулась за её спиной, мгновенно отрезав шум, музыку и смех. Внутри у неё не было ни истерики, ни слез. Была только ледяная, прозрачная ярость, которая, смешиваясь с профессиональной привычкой всё просчитывать заранее, быстро превращалась в четкий план. Она достала телефон, вызвала такси и, пока машина ехала, отправила матери короткое сообщение: «Всё нормально. Скоро буду. Ничего не спрашивай». Но поехала она не к матери. Она поехала домой — в квартиру, принадлежавшую её маме, но в которой Эдуард давно вел себя так, будто он единственный хозяин.
Часть 2. Квартира на улице Строителей
Следующее утро было серым и дождливым. Капли стучали по подоконникам и карнизам, смывая с улиц остатки вчерашней духоты. Эдуард проснулся в родительском доме с тяжелой, гудящей головой. Галина Петровна с самого утра ходила мрачнее тучи, громко ставила чашки на кухне и время от времени капала себе корвалол.
— Собирайся, — сухо сказала она сыну, когда тот попытался налить себе кофе. — Поедем извиняться. Ты вчера перешел все допустимые границы. После таких слов жены уходят.
— Мам, ну хватит драму устраивать, — поморщился Эдуард, натягивая вчерашнюю измятую рубашку. — Подуется и успокоится. Она же меня любит. И вообще, куда ей деваться? Тридцать пять лет, детей нет. Кому она нужна?