В половине седьмого Павел стоял на коленях в мокрой от росы траве возле крыльца, почти касаясь щекой земли.
В узкой щели между нижней доской и грунтом царила темнота. Оттуда тянуло сырой древесиной, прошлогодней листвой и особым тёплым запахом, который остаётся в тех местах, где долго лежит крупное животное.
Сначала Павел увидел глаза. Знакомые, тёмные, внимательные.
А потом разглядел всё остальное — и на несколько мгновений словно разучился дышать.
Всё началось с непривычной тишины.
Рони каждое утро будил хозяина ровно в шесть. За четыре года у него даже выработалась собственная система. Сначала раздавался один короткий «гав» — осторожный, почти вежливый, словно пёс проверял: вдруг Павел уже проснулся сам. Примерно через полминуты следовал второй — более настойчивый. А если и тогда в доме никто не подавал признаков жизни, овчарка пускала в ход весь свой мощный бас, который прокатывался по двору так, что у соседки Валентины Ивановны начинали звенеть тарелки на полке.
Перевести этот собачий утренний ритуал можно было примерно так: «Хозяин, сколько можно спать? День уже начался, вставай, дел полно».
Но в то утро не прозвучало ничего. Ни первого короткого лая, ни второго. Вообще ни единого звука — только петух Барон что-то недовольно скрипел на заборе да шуршали во дворе куры.
Павел сел на кровати, нашарил ногами тапочки и посмотрел на часы.
Половина седьмого.
Получалось, что Рони опоздал со своей ежедневной побудкой на целых тридцать минут.
А Рони никогда не опаздывал.
Весной Павлу исполнилось пятьдесят три года. Жил он один в небольшом селе на сорок дворов, из которых зимой дым из труб поднимался хорошо если над половиной.
Хотя назвать его совсем одиноким было трудно. Компанию ему составляли Рони, четыре курицы, петух Барон с повадками председателя сельсовета и кот Тимка, который считал дом исключительно заведением с бесплатным питанием.
Тимка приходил, ел, иногда великодушно позволял себя погладить, а потом исчезал до вечера и обходил окрестности с таким важным видом, будто все огороды в радиусе километра были записаны лично на него.
Жены, Галины, не стало шесть лет назад.
Сердце остановилось ночью, во сне. Настолько тихо, что Павел ещё долго после её смерти просыпался по утрам и первым делом поворачивал голову влево, прежде чем успевал вспомнить, что рядом уже никого нет.
Дочь Марина давно уехала в город. Звонила обычно по воскресеньям, приезжала на зимние праздники, а весной появлялась чаще — помогала с рассадой и вместе с отцом высаживала помидоры.
На одиночество Павел никогда не жаловался.
Во всяком случае вслух.
Он просто жил так, как привык. Зимой топил печь, летом косил траву, постоянно что-нибудь мастерил, подбивал старый забор, возился с насосом для полива, каждый год обещал себе наконец серьёзно заняться крышей и неизменно переносил ремонт на следующее лето.
А ещё много разговаривал с Рони.
Пёс появился у него четыре года назад, причём знакомство началось совсем не радостно.
Павел возвращался из районного центра и заметил возле дороги собаку.
Худую настолько, что рёбра проступали даже под шерстью. На боку виднелись следы старых ран. Но сильнее всего запомнились глаза — пустые, усталые, словно животное давно перестало ждать чего-либо хорошего.
Проехать мимо Павел не смог.
Забрал его домой.
Первые недели Рони шарахался от любого резкого движения и ел так торопливо, будто каждую секунду ожидал, что миску у него отнимут.
Но постепенно начал оттаивать.
Павел вылечил его, откормил, привёл шерсть в порядок — и только тогда стало понятно, что перед ним настоящая овчарка, причём явно породистая.
Откуда такой пёс оказался на обочине, Павел так никогда и не узнал. Может быть, потерялся. А может, прежним хозяевам оказался не нужен.
Рони оказался умён до неприличия.
Некоторые команды достаточно было произнести один-единственный раз. А вскоре слова ему вообще стали почти не нужны — собака понимала хозяина по движению руки, по наклону головы, по одному взгляду.
Двор он охранял безупречно.
Даже Валентина Ивановна, которая обычно входила к соседям без приглашения и лишних церемоний, теперь сначала громко кричала от калитки и только после этого решалась зайти.
Но в доме грозный сторож мгновенно превращался в совершенно другого пса.
Он обожал, когда Павел чесал его за ухом. Мог часами сидеть рядом, положив тяжёлую голову хозяину на колено, и время от времени глубоко вздыхать — так обычно вздыхают мужчины, на чью долю выпало слишком много жизненных забот.
Ещё Рони имел странную привычку приносить подарки.
Правда, чаще всего эти подарки принадлежали самому Павлу.
Рукавица. Тапок. Старая шерстяная носка.
Пёс торжественно укладывал очередную добычу возле крыльца и смотрел на хозяина так, словно только что преподнёс ему семейную реликвию невероятной ценности.
Вспомнив всё это, Павел окончательно встревожился.
Одевшись буквально за минуту, он вышел во двор.