Так продолжалось почти два года.
И даже после смерти хозяйки ворона ещё примерно месяц прилетала.
Сидела на заборе и звала своим хриплым голосом.
А потом однажды перестала появляться.
«Галя бы тебя сейчас зацеловала», — подумал Павел, глядя на Рони.
И вернулся в дом.
На третий день случилась беда.
Чёрный котёнок перестал есть.
Павел заметил неладное с самого утра.
Рыжий и серый уже активно толкались, пищали и пытались первыми ухватиться за пипетку.
Чёрный лежал отдельно.
Совершенно неподвижно.
Только маленькая грудная клетка едва заметно поднималась и опускалась.
Слишком часто.
Слишком поверхностно.
Павел поднял малыша.
Он почти ничего не весил.
Тело холодное.
Нос забит.
Живот втянут.
Под тонкой кожей легко прощупывались крохотные рёбра.
— Плохо дело, малыш.
Рони поднял голову.
Посмотрел сначала на котёнка, потом на хозяина и протяжно заскулил.
Столько тревоги прозвучало в этом звуке, что у Павла болезненно сжалось в груди.
До районного центра было сорок километров.
Машины у него не имелось.
Автобус ходил всего два раза в день, следующий должен был прийти только в четыре часа.
Четыре часа чёрный мог попросту не выдержать.
Павел достал телефон.
Несколько секунд постоял в нерешительности.
Потом позвонил дочери.
— Пап? — Марина ответила почти сразу. На заднем плане гудели чужие голоса. — Секунду, подожди… Всё, я слушаю. Что случилось?
— Котята у меня. Трое. Рони нашёл под крыльцом.
— Кто нашёл?
— Рони. Марина, чёрный совсем плохой. Не ест, холодный весь, дышит слишком часто.
На том конце наступила короткая пауза.
— Так. В первую очередь согревай. Грелка дома есть?
— Нет.
— Тогда согревай собой. Расстегни рубашку и положи его к телу, под майку. Сейчас тепло ему важнее еды. Кормить понемногу, но часто — по несколько капель каждый час. Он, скорее всего, самый маленький в помёте. Такое бывает.
— А если не станет лучше?
— Тогда после обеда вези в район. Там есть человек, который разбирается. Но сначала отогрей. Пап. Прямо сейчас. Слышишь меня?
— Слышу.
Павел расстегнул фланелевую рубаху, осторожно устроил чёрного котёнка между майкой и тёплой тканью и сел в кресло.
Малыш лежал прямо у него на груди.
Через тонкую майку Павел чувствовал удары крошечного сердца.
Тук-тук-тук-тук.
Очень быстро.
Почти как у птицы.
Так он просидел час.
Потом второй.
Потом третий.
Каждый час доставал пипетку и капал малышу в рот тёплое молоко.
Котёнок сосал вяло, едва заметно, но всё-таки глотал.
После этого снова засыпал, прижавшись к человеческому теплу.
Рони впервые за три дня покинул своё место под крыльцом.
Зашёл в дом, лёг рядом с креслом, положил тяжёлую голову на передние лапы и неотрывно смотрел снизу вверх.
Почти не моргал.
— Не переживай, — сказал Павел. — Вытащим твоего малого. Должны вытащить.
Пёс шевельнул ухом, но остался лежать на месте.
Ближе к вечеру произошло то, на что Павел уже почти боялся надеяться.
Чёрный котёнок запищал.
Сначала совсем тихо.
Потом громче.
Завозился у Павла за пазухой и начал тыкаться носом в рубашку, явно разыскивая еду.
— О! — Павел торопливо расстегнул пуговицы. — Голод появился? Вот это уже совсем другой разговор.
На этот раз малыш сам присосался к пипетке и выпил больше, чем за несколько предыдущих кормлений вместе.
Когда он снова согрелся и уснул, Павел отнёс его под крыльцо.
Рони тут же начал обнюхивать малыша.
Несколько раз лизнул его в мордочку, а потом самым осторожным движением подтянул лапой ближе к себе.
Так, словно двигал не живого котёнка, а хрупкую стеклянную фигурку.
— Вот так, — произнёс Павел.
И только тогда заметил, что голос у него охрип.
Сначала Павел не хотел давать котятам имена.
Была у него старая деревенская примета: не называй животное, пока не уверен, что оно выживет.
Но на четвёртый день, когда чёрный впервые сам пополз к пипетке, Павел не удержался.
— Живчик ты, — сказал он. — Точно Живчик.
Так имя за ним и закрепилось.
Рыжему имя придумали дети Оксаны.
Они прибегали каждый день, и первым высказался Тарас:
— Он же как вихрь носится!
Так рыжий стал Вихрем.
А серого назвал дед Афанасий.
Этот малыш мог долго сидеть на одном месте и внимательно рассматривать окружающий мир огромными серьёзными глазами.
Шевелил усиками.
Размышлял.
По крайней мере выглядело это именно так.
— Молчун, — решил дед. — Ты посмотри на него. Ни писка лишнего, ни суеты. Молчун и есть.
Котята росли удивительно быстро.
Примерно через неделю начали открываться глаза — мутноватые, голубовато-серые, как у всех маленьких котят.
Ещё спустя неделю они уже уверенно ползали, хотя движения пока оставались смешными и неуклюжими.
Переваливались с боку на бок, упирались носами в доски, сталкивались друг с другом и постоянно натыкались на лапы Рони.
А ещё через неделю вся троица начала выбираться из-под крыльца.