— Эй, ты там, открывай немедленно! Что я должна стоять здесь, как бездомная, у двери собственного дома?!
Нина Петровна барабанила кулаком по двери так яростно, что у соседей этажом ниже, наверное, дрожали плафоны. У её ног громоздились три набитые сумки, огромный клетчатый баул и картонная коробка, перетянутая скотчем крест-накрест. Приехала она явно не на пару дней. Приехала уверенно, будто всё уже было решено.
Катя смотрела в глазок и не шевелилась.
Свекровь снова нажала на звонок — долго, зло, настойчиво, словно именно эта кнопка была виновата в том, что дверь не открывается.
— Катерина! Не притворяйся! Я знаю, что ты дома! Машина во дворе стоит!
Катя медленно отступила от двери. Села на самый край дивана. В руке она держала телефон, на экране которого всё ещё было открыто сообщение от мужа. За это утро она перечитала его уже, наверное, раз пятнадцать: «Мама приедет пожить. Ненадолго. Ты же понимаешь, ей тяжело одной. Я сказал, что вы всё обсудите».
Только они ничего не обсуждали. Никто ни о чём с ней не договаривался. Точнее — её вообще не спросили.
За дверью снова раздался грохот.
— Да что там, замок заклинило?! Бред какой-то! — а потом тише, но так отчётливо, что Катя услышала каждое слово: — Ах ты гадина…
Катя поднялась. Подошла к двери. Открывать не стала. Просто сказала в сторону замочной скважины:
— Нина Петровна, замок не заклинило. Я вчера его поменяла.
На секунду за дверью воцарилась тишина. Потом прозвучало:
— Что?
— Поменяла замок. Вчера. Новый ключ только у меня.
Нина Петровна Громова принадлежала к тем женщинам, которые могут молчать ровно столько, сколько нужно, чтобы после этого ударить словом больнее. Ей было шестьдесят три. Волосы, окрашенные дешёвой краской в оттенок «тёмный каштан», острый взгляд, будто иголка, и привычка говорить так, чтобы человек сразу чувствовал себя виноватым.
Она одна подняла сына — и это было её главным аргументом в любом споре, её щитом и оружием одновременно. Антон с детства усвоил: маму нельзя расстраивать, маме нужно звонить каждый день, а мамино мнение — это не просто мнение, а истина, которую не обсуждают. Он звонил. Слушал. Соглашался. И теперь, в тридцать четыре года, будучи вполне разумным, спокойным и даже добрым человеком, написал жене сообщение вместо того, чтобы сесть и поговорить с ней по-человечески.
Катя вышла за него замуж три года назад. Первый год был почти счастливым. Второй — уже непростым. Третий она мысленно давно перестала считать полноценной семейной жизнью.
Минут через десять снизу раздался звонок — теперь уже телефонный.
— Антон, твоя жена закрылась в квартире и не впускает меня, — голос Нины Петровны звучал ровно и сдержанно, а это пугало куда сильнее крика. — Она замки сменила. Ты вообще понимаешь, что происходит?
Катя слышала её через тонкую стену и сидела на кухне, медленно размешивая кофе, который уже успел остыть. Антон что-то отвечал — слов она не разобрала, но интонацию уловила сразу. Оправдывающуюся.
Потом позвонил ей.
— Кать, ну зачем ты это устроила? Зачем было менять замки?
— Ты сообщил мне в восемь утра, что твоя мама переезжает к нам. В десять она уже стояла под дверью. Антон, мы живём в однокомнатной квартире.
— Это же временно.
— Ты уже полгода говоришь «временно» про её визиты. Она приходит в пятницу, а уходит в воскресенье вечером. Это не временно. Это уже режим проживания.
Он замолчал.
— Она моя мама.
— Я в курсе. Тогда дай ей ключи от её квартиры и поезжай жить к ней сам. А я подумаю, как нам вообще дальше существовать.
Катя нажала отбой раньше, чем успела испугаться собственной решимости.
К обеду напряжение будто немного спало, но только для того, чтобы ситуация стала ещё сложнее.
Нина Петровна уехала. С вещами, с прямой спиной, с видом женщины, которую оскорбили при всём честном народе. Но Катя прекрасно понимала: это не капитуляция. Это всего лишь отход на другую позицию.
Она оделась и вышла из квартиры. Просто чтобы не сидеть между четырьмя стенами и не ждать нового звонка.
Майский город был шумным, живым, слегка суматошным. Из открытых дверей кофеен пахло свежим кофе, где-то рядом влажно блестел асфальт после коммунальной машины. Катя дошла до маленького рынка у метро, купила первую клубнику — дорогую, красивую и совершенно неуместную при её настроении — а потом зашла в небольшое кафе, где обычно работала по средам с ноутбуком.
Она работала в маленьком архитектурном бюро. Не была главным архитектором, не руководила отделом — просто была хорошим специалистом, который умел превращать скучные чертежи в живые, удобные пространства. Ей нравилась эта работа. В ней всё было понятно: есть задача, есть ограничения, есть решение.
С людьми всё было куда запутаннее.
Катя открыла ноутбук, но работать не стала. Просто смотрела на экран и прокручивала в голове утреннюю сцену. Уже не с обидой, а с холодным, почти профессиональным вниманием. Как будто перед ней был чужой проект, в котором нужно найти ошибку.