— Эта дача куплена мной за пять лет до брака с вашим братом, — сухо напомнила Карина, глядя на перекошенное от злости лицо золовки. — По документам она полностью моя. От фундамента до последнего гвоздя. Поэтому право у меня есть. И сейчас я им пользуюсь.
— Боря тебе этого никогда не простит! — закричала Оксана, тыча в Карину пальцем с длинным красным маникюром. — Ты выставляешь его пожилую мать и родную сестру из дома из-за того, что твой щенок не получил кусок пирога? Да он с тобой разведется! Он всегда говорил, что мать для него святое! Останешься одна!
Карина почувствовала легкий болезненный укол под ребрами, но лицо ее не изменилось. Борис действительно был сильно привязан к матери. Когда они поженились год назад, Карина очень старалась наладить отношения с его родственниками. Терпела мелкие колкости Галины Ивановны, бесконечные советы по быту, потребительские привычки Оксаны, которая могла прийти в гости и вычистить половину холодильника. Ей казалось, что ради мужа можно промолчать, что худой мир лучше открытого конфликта.
Но сейчас, глядя на сгорбленную спину своего сына на продавленном диване, она вдруг поняла одну предельно простую вещь. Запас терпения закончился. Компромиссы больше невозможны. Черта перейдена.
— Если развод случится, я как-нибудь это переживу, — ровно сказала Карина. — Время пошло, Оксана. Если через два часа ваши сумки не будут на крыльце, я вызываю полицию. И пишу заявление, что на моей частной территории находятся посторонние люди, которые отказываются уходить. Я не шучу.
Она развернулась, больше не глядя на родственниц мужа, и подошла к Матвею. Взяла его за руку. Ладонь мальчика была влажной, липкой и ледяной.
— Пойдем наверх, соберем твои вещи, — тихо сказала она.
Они поднялись на второй этаж, в маленькую мансарду со скошенным потолком, где жил Матвей. Там стояли узкая кровать, небольшой комод и несколько коробок с игрушками. Карина достала из-под кровати спортивную сумку сына и начала складывать туда футболки, шорты, носки. Руки у нее слегка дрожали от адреналина, но она старалась двигаться спокойно и уверенно, чтобы сын не заметил ее состояния.
Снизу доносились возмущенные голоса. Оксана кричала, что это произвол, что это свинство, что она сейчас же позвонит Боре, и он быстро поставит свою истеричную жену на место. Галина Ивановна громко причитала, охала напоказ, жаловалась на сердце, на черную неблагодарность невестки, ради которой она якобы столько сил потратила. Хлопали дверцы шкафов, раздавался топот ног.
Матвей сидел на краю кровати и болтал ногами. Он внимательно смотрел, как мама аккуратно складывает его одежду.
— Мам, мы домой поедем? — спросил он шепотом.
— Да, сынок. Домой. Здесь мы больше не останемся.
— А дядя Боря не будет ругаться? Тетя Оксана сказала, что он тебя бросит из-за меня. И ты останешься одна.
Карина замерла с синей футболкой в руках. Она положила ее на кровать, села рядом с сыном, обняла его за плечи и крепко прижала к себе. Поцеловала в макушку.
— Никто никого из-за тебя не бросит. Ты мой сын. Мой самый главный человек. И никто в этом мире не имеет права тебя обижать, унижать или оставлять голодным. Никто, слышишь? Запомни это навсегда. А с дядей Борей я поговорю сама. Это взрослые вопросы, тебя они касаться не должны.
Она застегнула молнию на сумке, достала из кармана джинсов телефон и набрала номер мужа. Гудки тянулись долго. Наконец Борис ответил. На фоне слышался уличный шум.
— Да, Карин. Я сейчас на объекте, что-то срочное?
— Срочное, — сказала Карина все тем же пугающе спокойным голосом. — Я на даче. Приехала раньше, с продуктами.
— О, хорошо. Как там наши? Отдыхают? Погода нормальная?
— Твоя мать и сестра сейчас собирают вещи. Через час они уходят на электричку.
На том конце линии повисла тяжелая пауза. Уличный шум будто отдалился.
— Что значит — собирают вещи? Вы опять поругались? Карин, ну снова началось. Мама пожилой человек, у нее гипертония, будь мудрее, уступи. Что вы там не поделили, грядку с укропом?
— Боря, слушай меня очень внимательно, — перебила его Карина, и голос ее стал жестким. — Я вошла в дом и увидела: твоя мать и сестра сидят за столом, едят жареное мясо и пироги, а мой сын сидит в углу на продавленном диване и давится холодной пустой картошкой. Из пластиковой тарелки. Потому что его, видите ли, наказали за то, что он бегал во дворе за мячом. Нормальную еду ему не дали. При этом Денис сидел за столом и ел пирог.
Борис молчал. В трубке было слышно только его тяжелое, сбившееся дыхание.
— Я дала им два часа на сборы, — продолжила Карина, не позволяя ему перебить. — Если они не уйдут сами через час, я вызываю полицию. И еще одно. Твоя мать и сестра больше никогда не появятся на моей даче. Ни этим летом, ни следующим. Никогда.
Она ждала, что Борис начнет защищать родных. Скажет про воспитание, про недоразумение, про то, что она преувеличивает, что картошка — тоже еда. Карина мысленно уже была готова к скандалу и к тому, что этот разговор может стать началом конца их короткого брака.